Глава 36. Перед родами

Глава 36. Перед родами

Беременность после больницы пошла в другой ритм.

Внешне всё выглядело спокойнее: скандал уже не жил так открыто в новостях, Ника исчезла из эфира, Астафьев замолчал и, видимо, ушёл в глухую юридическую оборону, студию нам удалось отстоять хотя бы временно, проверки схлынули. Но это была не мирная передышка. Это была вязкая, тревожная тишина перед следующим этапом.

Я всё сильнее ощущала ребёнка.

Сначала как хрупкую мысль. Потом как центр своего расписания. Потом как самое настоящее живое присутствие, вокруг которого теперь строился каждый мой день: таблетки, еда, сон, короткие прогулки, врачи, УЗИ, страхи, радость от хороших анализов, паника от любой мелочи. И вместе с этим всё отчётливее росло другое понимание: роды приближаются. А за ними — жизнь, которую уже нельзя отложить ни на один удобный момент.

Максим был рядом.

Не постоянно. Не липко. Не так, чтобы я чувствовала себя под присмотром. Он действительно держал границы, которые я обозначила. Приезжал, когда просила. Иногда привозил продукты. Иногда отвозил к врачу. Иногда просто сидел молча на кухне, пока я разбирала счета или отвечала на письма. И в этой сдержанности было что-то почти мучительное. Он не давил. Не клянчил прощение. Не лез с поцелуями после той ночи в машине. И именно поэтому моё тело постепенно переставало обороняться от него, а душа — наоборот, ещё сильнее боялась.

Однажды вечером мы вместе собирали детскую кроватку.

Звучит почти смешно на фоне всего, что было. Но именно так и случилось. Отец привёз коробки, Наташа выбрала текстиль, мама — к моему собственному удивлению — прислала из Самары старинный вязаный плед, который когда-то делала ещё моя бабушка, а Максим, приехавший занести очередную пачку документов от Савина, в итоге остался собирать конструкцию.

Он возился с винтами, ругался шёпотом, перечитывал инструкцию, а я сидела в кресле и смотрела на него, не отрываясь.

— Что? — спросил он, чувствуя мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Думаю, что это сюр.

— Какой именно?

— Ты собираешь кроватку для ребёнка женщины, которую сам же когда-то сделал несчастной.

Он помолчал.

Потом медленно кивнул.

— Да. Хорошее описание моей биографии.

Я невольно усмехнулась.

— Хотя бы честно.

— А ты думала, я уже исчерпал лимит неприятной правды?

— Нет. В тебе её, кажется, бесконечный запас.

Он поднял на меня глаза.

— Хочешь ещё одну?

— Ну давай.

Максим вставил последний винт, выпрямился и произнёс очень спокойно:

— Иногда я смотрю на тебя сейчас и думаю, что если ты однажды всё-таки позволишь мне остаться рядом, я уже никогда в жизни не смогу относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

У меня сжалось горло.

— Я же просила не начинать.

— Это не начало. Это просто то, что есть.

— И ты думаешь, мне от этого легче?

— Нет. Думаю, наоборот.

— Тогда зачем?

Он подошёл к кроватке и провёл ладонью по гладкому дереву.

— Потому что я больше не хочу жить так, чтобы удобное молчание потом опять кого-то разрушило.

Я отвернулась.

Слёзы подступили совершенно некстати. Беременность вообще делала эмоции невыносимо быстрыми, а рядом с ним они и без того были слишком живыми.

— Ты знаешь, что самое ужасное? — сказала я тихо.

— Что?

— Что часть меня всё ещё хочет той жизни, в которой это всё было бы нормально. Ты, я, ребёнок, кроватка, вечера, усталость, чай, простые разговоры... И я ненавижу себя за это.

Он подошёл ближе. Очень медленно.

— Не надо ненавидеть себя за то, что ты живая.

— А за что надо? За то, что люблю предателя?

Он вздрогнул.

Молчание.

Густое. Жаркое. Невыносимое.

Вот и сказано вслух.

Не признание ему. Не просьба. Не капитуляция.

Просто правда, которая давно стояла между нами, но оба делали вид, что ещё можно её не называть.

Максим смотрел на меня так, будто я только что одновременно и подарила ему воздух, и полоснула ножом.

— Вера...

— Ничего не говори.

— Я не могу молчать после этого.

— А я не могу слушать.

— Тогда просто знай: если после всего ты всё ещё любишь меня, я никогда, слышишь, никогда больше не позволю себе сделать из этого слабость.

Слёзы всё-таки покатились по щекам.

Я устала вытирать их при нём. Устала делать вид, что не больно. Устала быть женщиной, у которой всё под контролем.

— Мне скоро рожать, — прошептала я. — А я не понимаю, что делать с тобой.

Он подошёл вплотную.

— Ничего. Пока ничего. Роди. Выживи. Сохрани себя и ребёнка. Всё остальное я выдержу.

И именно в этот момент малышка впервые сильно толкнулась.

Мы оба замерли.

Я машинально схватила его за руку и положила себе на живот.

Его лицо изменилось мгновенно.

Господи.

Мужчины иногда становятся отцами не в ЗАГСе, не на бумаге и даже не на родах.

Иногда — вот так. От одного толчка под ладонью.

У Максима дрогнули губы.

— Это она? — спросил он почти беззвучно.

— Да.

Он стоял неподвижно, не дыша, и в глазах у него было столько света и боли сразу, что я не выдержала и отвернулась.

Потому что нельзя.

Потому что слишком поздно.

Потому что я всё ещё люблю его.

Потому что он всё ещё отец моего ребёнка.

Потому что впереди роды.

И потому что после них мне придётся наконец решить — добить прошлое окончательно или рискнуть и дать нам то, чего мы оба, возможно, уже не заслуживаем.