Глава 35. Добить или пожалеть
Глава 35. Добить или пожалеть
Через два дня Глеб Астафьев позвонил мне сам.
Номер не скрывал. Видимо, решил, что пришло время не играть через прокладки и статьи, а выйти из тени лично.
Я смотрела на экран и не хотела брать. Но всё-таки взяла.
— Да.
— Нам нужно встретиться, — сказал он без приветствия.
— Нет.
— Это уже не просьба.
— А мне уже плевать на ваши интонации.
Пауза.
Очень короткая.
— Вера, — его голос стал ниже, — вы сейчас находитесь в таком положении, где я бы советовал перестать путать храбрость с безумием.
Я медленно выпрямилась в кресле.
— А я бы вам советовала перестать путать влияние с правом лезть в беременную женщину через консультации и анонимки.
Он помолчал.
— Значит, вы уже в курсе.
— Представьте себе.
— Это не моя инициатива.
Я даже засмеялась.
— Боже, вы серьёзно? Хотите сыграть в доброго царя, у которого слишком ретивые подданные?
— Я говорю правду. Ситуация вышла из-под контроля. И именно поэтому я хочу поговорить.
— О чём? О цене моего молчания? О том, как правильно исчезнуть, чтобы вам всем было удобно? Или о том, что вы слишком поздно вспомнили слово «границы»?
— О том, — отчеканил он, — что моя дочь не в себе, а вы и мой бывший протеже уже начали разрушать то, что строилось десятилетиями. Мне не нужна война до конца. И вам тоже.
На секунду я замолчала.
Вот оно.
Первые нотки не силы, а усталости.
— Вам предложили пожалеть вас? — спросила я тихо.
— Я предлагаю остановиться.
— Нет. Вы предлагаете себе скидку.
— Вера, будьте умнее.
— Поздно. Я уже беременна от мужчины, которого вы пытались купить и сломать, лежала на сохранении из-за вашей семейки, отбиваюсь от грязи в прессе и защищаю своё право быть матерью. Умной я была раньше. Сейчас я, скорее, очень злая.
На том конце повисло молчание.
— Чего вы хотите? — спросил он наконец.
И этот вопрос я запомню, наверное, до конца жизни.
Потому что именно так звучит момент, когда сильный мужчина впервые признаёт: контролировать всё больше не получается.
Я ответила не сразу.
— Раньше я хотела, чтобы вы все просто исчезли. Потом — чтобы меня перестали трогать. А теперь? Теперь я хочу, чтобы каждый, кто полез в моего ребёнка, запомнил это на всю оставшуюся жизнь.
Он выдохнул.
— Это угроза?
— Нет. Это честность.
И отключилась.
После разговора долго сидела в тишине, глядя на собственные пальцы.
Добить или пожалеть.
Когда враг начинает уставать, всегда появляется эта моральная развилка. Особенно если ты ещё не до конца перестала быть хорошей девочкой, которую учили: сильнее тот, кто умеет вовремя остановиться. Но беда в том, что вовремя остановиться можно только там, где перед тобой человек. А не система, которая съест тебя при первой возможности.
Вечером я рассказала об этом разговоре Максиму.
Он стоял у окна в моей гостиной, слушал молча, а потом сказал:
— Не жалей его.
— Почему?
Он повернулся ко мне. Лицо жёсткое. Почти незнакомое.
— Потому что он бы не пожалел тебя. И не пожалел нашего ребёнка.
Нашего.
Снова это слово. И снова прямо в цель.
— Ты даже сейчас говоришь так, будто мы с тобой...
— Я говорю так, потому что это правда, — отрезал он. — Как бы ты ни хотела вычеркнуть меня, этот ребёнок и мой тоже. И если ты сейчас решишь простить или остановиться там, где они полезли тебе в материнство, я не смогу с этим жить.
Я смотрела на него и вдруг ясно понимала: да, вот оно. Мужчина, который однажды не защитил меня, теперь дошёл до точки, где готов рвать всех. И от этого не легче. От этого просто поздно.
— А если я устану? — спросила я. — Если не захочу добивать? Если захочу просто тишины?
Он подошёл ближе.
— Тогда я буду делать это сам.
— Ради меня?
— Нет, — ответил он спокойно. — Ради того, чтобы однажды смотреть в глаза ребёнку и не видеть там всю ту же собственную трусость.
Я прикрыла глаза.
Даже не знаю, что было хуже: слышать это или понимать, что он говорит абсолютно серьёзно.
---