Глава 34. Мужчина, который наконец рухнул

Глава 34. Мужчина, который наконец рухнул

Когда Максим приехал, я уже сидела в машине и дрожала так, что зубы чуть не стучали. Наташа держала меня за руку и, кажется, всерьёз прикидывала, кого именно будет бить первой — Нику, Глеба или самого Максима за весь этот кошмар.

Он подлетел к машине, рывком открыл пассажирскую дверь и увидел моё лицо.

И всё.

Я буквально увидела, как в нём что-то ломается.

Не пафосно. Не красиво. Не по-мужски собранно.

Просто человек, который ещё секунду назад держался, вдруг перестал.

— Вера... — только и выдохнул он.

Я протянула ему телефон с фото заявления.

Он прочитал.

Побелел.

Потом медленно опустился на корточки у открытой двери машины, закрыл глаза и прижал пальцы к переносице. Несколько секунд не двигался. Совсем.

— Максим? — осторожно сказала Наташа.

Он поднял голову.

И я впервые в жизни увидела в его глазах не вину, не раскаяние, не желание всё исправить.

Я увидела абсолютную мужскую беспомощность перед ужасом, который пришёл уже не за любовницей, не за репутацией и не за деньгами, а за его ребёнком.

— Это из-за меня, — сказал он глухо. — Всё это из-за меня.

— Сейчас не время, — начала я.

— Нет, — резко перебил он и ударил кулаком по порогу машины так, что Наташа вздрогнула. — Именно сейчас. Именно время, Вера! Всё это — из-за меня. Из-за того, что я когда-то решил, что могу быть слабым, лживым, удобным, и это сойдёт. Из-за того, что впустил этих людей в свою жизнь. Из-за того, что не раздавил всё вовремя. Из-за меня они лезут в тебя, в ребёнка, в документы, в больницы... Господи...

Голос сорвался.

Он отвернулся, сжал кулаки так, будто физически пытался удержать себя от чего-то ужасного.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За него.

Потому что мужчина, у которого рушатся последние внутренние подпорки, может стать опасен и для врагов, и для себя.

— Посмотри на меня, — сказала я.

Не сразу. Но он посмотрел.

— Слушай. Сейчас ты не имеешь права развалиться. Понял? Не ты один виноват. Да, ты привёл эту грязь в мою жизнь. Да, из-за тебя всё началось. Но если ты сейчас сорвёшься и пойдёшь убивать Астафьева или Нику, станет только хуже. Мне нужен не мстящий псих. Мне нужен взрослый мужчина.

Каждое слово врезалось в него. Я видела.

Наташа молчала. Видимо, даже она поняла, что это не тот момент, где можно вставить свой гневный комментарий.

Максим медленно вдохнул. Потом ещё раз. Выпрямился.

— Хорошо.

— Нет, не «хорошо». Повтори.

— Я не сорвусь, — произнёс он хрипло. — Не сделаю глупостей. Буду делать так, как скажет Савин.

— Вот теперь нормально.

Он кивнул.

Но через секунду вдруг прислонился лбом к дверце машины рядом с моей рукой и очень тихо сказал:

— Я так боюсь за вас.

У меня перехватило дыхание.

Не за тебя.

Не за ситуацию.

За вас.

И именно в этот момент я поняла с пугающей ясностью: он уже внутри. Не рядом, не снаружи, не где-то на безопасной дистанции. Внутри моей истории о ребёнке. Внутри моего страха. Внутри той части сердца, куда я его всеми силами не хотела пускать снова.

Приехал Артём. Забрал копии, быстро переговорил с врачом, вызвал ещё одного коллегу, специализирующегося на медицинском праве, составил на месте два заявления и уже в машине сухо сообщил:

— Ну что ж. Поздравляю. Они перешли в режим агонии. Это хороший знак.

— Если это хороший, то какой у вас плохой? — выдохнула Наташа.

— Тот, в котором мы не успеваем схватить их за руку.

Он повернулся ко мне.

— Вера, сейчас главное: максимальный документальный след. Отныне каждый приём у врача, каждая справка, каждая рекомендация, каждое посещение — всё копируем и храним. Если они полезли ставить под сомнение ваше материнство, мы не просто защитимся. Мы их закатаем.

Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри меня вместо ужаса постепенно собирается очень холодное, почти чёрное спокойствие.

Да.

Вот теперь — всё.

Больше никаких полутонов.

Больше никакой жалости.

---