Глава 24. После точки кипения

Глава 24. После точки кипения

— Убирайтесь, — сказала Ника через минуту. — Серьёзно. Лучше бы я вообще не звонила.

Максим стоял, не приближаясь к ней.

— Нет. Сначала объясни, зачем письмо отцу и почему в нём намёк на Веру.

Она смотрела в пол.

— Потому что я хотела, чтобы хоть кто-то испугался так же, как я.

— И ты выбрала беременную женщину? — не выдержала я. — Меня? После всего?

Ника подняла голову. В глазах снова вспыхнуло что-то старое, привычно злое.

— А ты думаешь, мне легко смотреть на тебя? Ты стоишь, живая, беременная, с тем самым ребёнком, который привязал его к тебе сильнее, чем всё, что у меня было. Ты стала для него смыслом. А я? Я была сделкой, капризом, красивой ошибкой, в которую он позволил себе упасть. И при всём этом именно меня сейчас презирают все. Отец, пресса, он, даже ты. Ты смотришь на меня так, будто я грязь под ногтями.

— А кто ты? — тихо спросила я.

Она открыла рот — и не ответила.

Потому что сама знала.

Максим провёл ладонью по лицу.

— Ты должна вернуться домой.

— К отцу? — Ника криво усмехнулась. — Чтобы он ещё раз сказал, сколько я стою, если не смогла удержать выгодного жениха?

— Ты сама полезла в это, — жестко бросил он.

— А ты нет?

Он замолчал.

Я наблюдала за ними обоими и вдруг с болезненной ясностью видела то, чего раньше не замечала: никакой великой страсти между ними не было и близко. Только смесь тщеславия, желания победить, телесного азарта и общего морального падения. Вот и весь «роковой роман», ради которого когда-то развалился мой брак. Боже, как это было жалко.

— Зачем вызывала меня? — спросила я снова. — Только честно.

Ника посмотрела прямо на меня.

— Хотела проверить, приедешь ли.

— Зачем?

— Чтобы понять, добрая ты или всё-таки живая.

Я коротко усмехнулась.

— И что поняла?

— Что ты страшнее добрых.

— Это комплимент?

— Это факт.

Тишина повисла густая, тяжёлая.

Потом Ника вдруг потянулась к тумбочке и протянула мне флешку.

Я не взяла.

— Что это?

— Копии переписок отца с людьми по твоей студии. С подрядчиками. С редакцией. С одним из инспекторов. И ещё кое-что по землям, о которых ваш чудесный адвокат, вероятно, пока только догадывается.

У меня замерло сердце.

— С чего вдруг такая щедрость?

— Потому что я ненавижу проигрывать. Но ещё сильнее ненавижу, когда мной пользуются, а потом делают вид, что я просто неудачный актив, — она усмехнулась уголком губ. — Пусть папа тоже почувствует, как это — когда тебя сливают.

Максим шагнул вперёд.

— Ты с ума сошла.

— Возможно, — спокойно ответила она. — Но если он решил стереть меня из жизни за один сорванный брак, пусть хотя бы заплатит красиво.

Я медленно взяла флешку.

Пальцы у меня дрожали. Не от страха. От предчувствия. Если там действительно то, о чём она говорит, это уже не ответный укус. Это нож под рёбра целой системе.

— Почему не отдала это сразу отцу? Или полиции? — спросила я.

Ника посмотрела на Максима. Очень странно. Без привычного желания победить. Почти с усталостью.

— Потому что тогда меня бы просто закрыли в красивой клинике и сказали всем, что девочка сорвалась на фоне личной драмы. А так... так у меня хотя бы есть шанс выбрать, кому причинить боль в ответ.

Я убрала флешку в карман пальто.

— Это не делает тебя лучше.

— Знаю.

— И не отменяет всего, что ты сделала.

— Знаю.

— И если бы ты не зашла так далеко, я бы никогда не оказалась здесь.

На это Ника уже не нашла ответа.

Мы ушли через пять минут.

Всю дорогу обратно в машине стояла тишина. Такая плотная, что в ней слышалось даже, как работают дворники. Максим вёл жёстко, сосредоточенно. Я сидела, прижимая ладонь к карману, где лежала флешка, будто она могла прожечь ткань.

— Что думаешь? — спросил он наконец.

— Что теперь всё действительно кончено.

— Для кого?

— Для всех.

Он кивнул.

Когда мы подъехали к моему дому, я не спешила выходить. Внутри было слишком много всего сразу: усталость, холод, тошнота, злость, адреналин, понимание, что теперь у нас есть оружие, и ещё одна вещь, о которой я не хотела думать.

То, как он смотрел на меня там, в мотеле, когда я держалась.

Не как на бывшую жену.

Не как на проблему.

А как на женщину, рядом с которой у него до сих пор всё внутри сжимается.

— Вера.

— Что?

— Сегодня ты была невероятной.

Я невесело усмехнулась.

— Только не начинай.

— Я не начинаю. Просто говорю факт.

Я повернулась к нему.

— Максим, давай честно. Ты сейчас восхищаешься мной или снова любишь ту версию женщины, которую однажды не удержал?

Он смотрел молча. Очень долго.

Потом тихо ответил:

— Я люблю каждую твою версию. Даже ту, которая никогда меня не простит.

И вот после этого надо было просто выйти из машины и не оборачиваться.

Правильно было сделать именно так.

Но иногда женщина слишком устала, чтобы каждый раз быть правильной.

Я не знаю, кто двинулся первым. Я или он. Наверное, оба. Слишком медленно, слишком осторожно, слишком обречённо. И когда его губы коснулись моих, мир не вспыхнул и не перевернулся. Наоборот. Всё стало тихим. Почти невыносимо тихим.

Этот поцелуй не был про страсть.

Он был про память.

Про боль.

Про то, что мы всё ещё узнаём друг друга телом быстрее, чем ненавистью.

И именно поэтому он был опаснее любого другого.

Я отстранилась первой.

Резко. Слишком резко.

— Нет.

Он замер.

— Прости.

— Не смей извиняться за это тоже, — прошептала я, тяжело дыша. — Просто... не смей больше так делать.

— Если ты попросишь — не буду.

— Я уже попросила.

Он кивнул. Глаза у него были тёмные, совершенно больные.

— Хорошо.

Я вышла из машины и, не оборачиваясь, зашла в подъезд.

А уже в квартире, прислонившись спиной к двери, поняла сразу две ужасные вещи:

я всё ещё хочу этого мужчину,

и теперь у меня в кармане лежит оружие, которым можно уничтожить его прошлую жизнь окончательно.