Глава 17. Грязь

Глава 17. Грязь

Наутро мне прислали фотографии.

Сначала я даже не поняла, что именно вижу. Открыла сообщение с неизвестного номера на автомате — думала, очередной спам или клиент по старой памяти. А потом увеличила первое фото и почувствовала, как холодеют пальцы.

Я стою в подъезде, ночью, в тонком домашнем свитере. Максим напротив. Близко. Слишком близко. На втором кадре — его руки у меня на плечах. На третьем — момент, где кажется, будто я прижимаюсь к нему всем телом. На четвёртом — он заходит в квартиру. На пятом — выходит поздно вечером.

Снято было так, будто у нас романтическое воссоединение. Будто никакой боли, войны и слёз не существовало. Будто всё происходящее можно уместить в мерзкую подпись: «Бывшая жена не сдалась и вернула жениха».

Следом пришло сообщение.

«Надеюсь, теперь тебе понятно, что я могу сделать из любой правды любую картинку. Ещё есть время договориться».

Ника.

Я даже не удивилась. Только села на край кровати и несколько секунд смотрела в экран без единой мысли. Внутри медленно, по капле, начинала подниматься такая ярость, что от неё стало жарко.

Вот, значит, как.

Если не купить — испачкать.

Если не заставить исчезнуть — превратить в посмешище.

Я переслала всё Артёму, потом Максиму. Второму — без текста. Просто фотографии.

Он позвонил через двадцать секунд.

— Это что за дрянь?

— Хороший вопрос.

— Она следила за тобой?

— Похоже, за нами обоими.

В трубке повисло тяжёлое мужское молчание. Я уже знала это молчание. Так звучит не растерянность. Так звучит ярость, которая вот-вот найдёт себе объект.

— Не делай глупостей, — сказала я.

— Поздно.

— Максим.

— Я еду к ней.

— Нет.

— Да.

— Ты сейчас только дашь ей то, чего она хочет, — скандал. Доказательство, что ты сорвался из-за меня. Картинку бешеного мужика, которого бывшая жена дёргает за поводок.

— Мне плевать.

— А мне нет!

Он замолчал.

— Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал?

Вот это прозвучало правильно. Не «я сам решу», не «успокойся», не «не вмешивайся». Что ты хочешь.

Я медленно вдохнула.

— Ничего. Пока ничего. Дай Савину поработать.

— Вера...

— Я серьёзно. Если ты сейчас полетишь к ней, она выиграет ещё один раунд. А я больше не хочу быть женщиной, из-за которой мужчины теряют голову, но не умеют думать. Хватит. Один раз это уже разрушило мне жизнь.

Очень долгая пауза.

Потом он сказал глухо:

— Хорошо. Но если она это куда-то сольёт...

— Тогда я сама её добью.

— Верю.

И именно это короткое «верю» зачем-то задело сильнее, чем все вчерашние объятия.

Через час перезвонил Артём.

— Видел. Красиво работают. Почти талантливо.

— Мне сейчас не до комплиментов их мерзости.

— А мне как раз до точности. Чем изощрённее подлость, тем легче потом доказывать умысел. Сохрани оригиналы. Номер, время, всё. И ещё — сегодня никто ни к кому не ездит, никто никому не звонит, никто не пишет эмоциональных простыней.

— Вы это Максиму тоже скажите.

— Уже сказал. Он в бешенстве.

— Заметно.

— Хорошо. Значит, ещё не мёртв.

Несмотря на всё, я усмехнулась.

— Вы невозможный человек.

— Зато полезный. К вечеру будем готовить заявление по незаконному сбору и распространению персональных данных. А ещё я нашёл интересную ниточку. Камеры в вашем подъезде обслуживает компания, связанная с подрядчиком Астафьева.

Я закрыла глаза.

— То есть они полезли и туда.

— То есть они уже перешли черту, за которой приличные люди начинают падать быстрее, чем рассчитывали.

После разговора я долго сидела у окна и смотрела на улицу. Шёл мокрый снег. Нелепый, тяжёлый, мартовский. Люди шли, втягивая головы в плечи, машины шуршали по серой каше, кто-то тащил пакеты, кто-то смеялся в телефон. У всех была своя жизнь. А у меня — война, ребёнок, разрушенный брак и фотографии, которые превращали мой самый слабый вечер в чью-то возможность меня добить.

Я положила ладонь на живот.

— Ничего, — шепнула. — Мы не такие хрупкие, как им хочется.

Телефон завибрировал снова.

На этот раз звонила мама.

Я смотрела на экран секунд десять, потом всё же ответила.

— Да.

— Верочка, — голос был осторожный, непривычно мягкий. — Ты дома?

— Дома.

— Я... вчера всё испортила.

Надо же. Осознание посетило.

— Есть такое.

— Прости меня.

Я смотрела на снег за окном.

— У меня сейчас очень плотный график, мама. Меня шантажируют, пытаются раздавить, обсуждают в прессе. Поэтому если ты звонишь, чтобы ещё раз напомнить, как это выглядит со стороны, лучше не надо.

— Нет, — поспешно сказала она. — Не за этим. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Что-то в её голосе было не так. Не театральная вина. Не высокомерная материнская назидательность. Настоящее напряжение.

— Что именно?

— Не по телефону. Я рядом. Внизу. Можно подняться?

Я сжала переносицу пальцами.

— Господи...

— Пожалуйста. Это важно.

Я не хотела. Совсем. Но в её интонации впервые за долгое время слышалась не только мать, которой стыдно за чужой скандал, а женщина, которую что-то действительно прижало к стене.

— Поднимайся, — сказала я.

---