Глава 18. Цена молчания

Глава 18. Цена молчания

Мама вошла так тихо, будто боялась спугнуть не меня, а собственную решимость. Без обычной идеальной собранности, без той надменной гладкости, за которой она всегда прятала неловкость. Волосы слегка растрепались от ветра, на лице ни тени привычной светской сдержанности. Только усталость и что-то ещё. Стыд, наверное. Наконец-то настоящий.

Она села на диван, но сумку с колен не выпустила.

— Ты меня напугала, — сказала я. — Что случилось?

Мама посмотрела на меня долго, будто собирая силы.

— Я хочу, чтобы ты знала: Елизавета Сергеевна не просто так молчала тогда. И не просто так позвонила мне сейчас.

Я напряглась.

— Не поняла.

— Между вашим разводом и помолвкой Максима было кое-что ещё. То, чего ты не знаешь.

У меня всё внутри сжалось.

— Говори прямо.

Она кивнула.

— Ника была беременна.

Тишина.

Настолько густая, что я сначала даже не поняла смысл слов. Они повисли в воздухе как чужие, нелепые, никак не сцепляющиеся с реальностью.

— Что? — переспросила я.

— Недолго. На раннем сроке. Это было примерно за два месяца до того, как ты окончательно ушла от Максима.

Я медленно опустилась в кресло напротив.

— Нет.

— Да.

— Ты уверена?

— Елизавета сама мне сказала. Вчера, после нашего разговора. Она... она решила, что я должна знать, почему всё зашло так далеко.

Меня будто окунули в ледяную воду.

Значит, всё было ещё грязнее, чем я думала.

Не просто роман. Не просто выгодная помолвка. Не просто трусливый выбор между любовью и карьерой. Там уже был ребёнок. Или хотя бы его возможность. Свой маленький частный ад, который они провернули за моей спиной, пока я жила в уверенности, что мы с мужем просто переживаем тяжёлый период.

— И что с этой беременностью? — спросила я, чувствуя, как пересыхает горло.

Мама опустила глаза.

— Она не сохранилась.

Я смотрела на неё молча.

— По словам Елизаветы, — продолжала мама осторожно, — тогда всё очень быстро закрутилось. Глеб уже надавил, Ника требовала определённости, Максим метался, а потом случился выкидыш. После этого всё окончательно стало похоже на сделку, из которой уже нельзя выйти красиво. Елизавета думала, что если промолчит, всё как-то... устаканится.

Я нервно рассмеялась.

— Устаканится?

— Вера...

— То есть пока я была женой, мой муж спал с твоей теперь уже бывшей подругой, та беременела, теряла ребёнка, их семьи это знали, молчали, что-то там решали — а я всё это время жила в доме, готовила ужины, думала, что у нас кризис и что нужно просто переждать?

— Похоже на то.

У меня задрожали руки. Я сцепила их в замок.

— Какая же мерзость.

— Да.

— И ты сейчас говоришь мне это спокойно?

— Я не спокойна.

— Нет, мама. Ты именно спокойна. Ты рассказываешь о моём прошлом так, будто речь о чьей-то некрасивой пьесе. А я там жила.

Она сжала губы.

— Знаю.

— Нет, не знаешь! — впервые за весь разговор повысила я голос. — Ты не знаешь, как это — внезапно понять, что твоя боль была даже не половиной правды. Что тебя не просто предали. Тебя держали в темноте, пока вокруг тебя уже шла совсем другая жизнь. Совсем другой уровень лжи.

Мама резко встала.

— Думаешь, мне легко это приносить? Думаешь, я не понимаю, как тебе больно?

— Поздно понимать.

— Возможно! — выкрикнула она. — Но лучше поздно, чем вообще никогда.

Мы смотрели друг на друга, обе тяжело дыша.

Потом я устало опустила голову.

— Зачем Елизавета сказала это тебе, а не мне?

— Потому что ей стыдно. И потому что она боится, что сейчас, когда у тебя ребёнок от Максима, всё снова пойдёт по кругу. Ей кажется, если ты будешь знать всю глубину их падения, тебе станет легче держать дистанцию.

Я горько усмехнулась.

— Наивная женщина.

— Она, по крайней мере, сейчас не пытается тебя убрать.

— Это не делает её хорошей.

— Не делает.

Я встала и подошла к окну. За стеклом всё тот же серый снег. Всё та же жизнь. А у меня внутри будто вскрылся ещё один гнойник. Значит, даже в те месяцы, когда я ещё надеялась на честный разговор, Максим уже дошёл до такой степени падения, о которой я даже не подозревала.

И всё равно потом смог прийти ко мне, смотреть в глаза, говорить о любви, приносить рис и чай, обнимать, когда я плачу.

Господи, как легко мужчинам живётся на многослойной вине, если женщина всё ещё помнит, как они умели любить.

— Ты поедешь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Если хочешь.

— Хочу.

Она подошла ближе.

— Вера... я действительно виновата перед тобой.

— Знаю.

— И всё-таки я твоя мать. Что бы ни случилось, если тебе нужна будет помощь...

Я резко повернулась.

— Тогда начни с простого. Перестань помогать тем, кто удобнее. Хотя бы раз выбери меня не потому, что шум уже слишком сильный, а потому что я твоя дочь.

Кажется, это задело. По-настоящему. Она побледнела.

— Я попробую.

— Нет. Или выберешь, или нет.

Мама кивнула. Очень медленно. Потом молча ушла.

Когда дверь закрылась, я сползла по стене на пол и впервые за долгое время почувствовала не только боль.

Я почувствовала отвращение.

Такое чистое, холодное, ясное, что от него даже стало легче дышать.

Теперь я знала: назад действительно ничего нет.

Ни в брак.

Ни в прошлую любовь.

Ни в прежнюю дружбу.

Только вперёд. Через войну.

---