Глава 16. Опасное сближение

Глава 16. Опасное сближение

Я не плачу при людях.

Это правило у меня выработалось давно, ещё до развода, ещё до Максима, ещё в юности, когда однажды очень ясно понимаешь: стоит заплакать не рядом с тем человеком — и тебя уже не жалеют, а считывают. Как слабость. Как удобный вход. Как право решать за тебя.

Но в тот вечер я была на грани.

После Ники. После мамы. После статей. После страха за ребёнка. После этого бесконечного ощущения, что мою жизнь разложили на обсуждаемые части все, кроме меня.

Я стояла посреди кухни, и внутри всё дрожало от напряжения. Максим видел это. Конечно, видел. Он вообще всегда слишком хорошо считывал моё тело — даже когда давно уже не имел на него никакого права.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Не хочу.

— Тогда хотя бы обопрись о стол, а не стой, как будто сейчас упадёшь.

— Я не упаду.

— Вера.

В его голосе было что-то такое, от чего у меня вдруг предательски защипало глаза.

— Не надо так со мной разговаривать, — прошептала я.

— Как?

— Будто тебе не всё равно.

Он побледнел.

— Мне не всё равно.

— Вот именно.

Я отвернулась, но слёзы уже подступили. Гадкие. Горячие. Ненужные.

И тут произошло самое опасное из всего, что могло случиться.

Максим не стал подходить резко. Не стал хватать. Не стал уговаривать. Он просто медленно подошёл и встал рядом. Так близко, что я чувствовала его тепло, но не настолько, чтобы это было вторжением. И очень тихо сказал:

— Если хочешь, я побуду здесь молча. Если хочешь, уйду. Если хочешь, разобью кому-нибудь лицо. Но только не держи всё в себе сейчас. Тебе нельзя.

Вот после таких фраз и рушатся даже умные женщины.

Я закрыла лицо ладонями. И всё. Слёзы всё-таки пошли.

Тихо. Без всхлипов. Просто полились, как будто во мне прорвало что-то старое, давно перегороженное.

— Ненавижу, — шептала я сквозь них. — Ненавижу это всё. Ненавижу, что мне страшно. Ненавижу, что они лезут ко мне. Ненавижу, что мама… что даже мама…

Дальше голос сломался.

И тогда Максим всё-таки обнял меня.

Не как мужчина женщину. Не как бывший муж бывшую жену. Не как победитель или проситель. А как человек, который понимает, что сейчас либо удержит, либо я просто рассыплюсь.

У меня не было сил сопротивляться.

Я уткнулась лбом ему в грудь и плакала. Совсем недолго. Минуту. Может, две. Но за эти минуты из меня вышло столько усталости, что потом я стояла почти пустая.

— Всё, — сказала я, отстраняясь. — Всё. Хватит.

Он сразу отпустил.

Ни попытки удержать подольше. Ни лишнего движения. И за это я была ему почти благодарна. Почти — потому что благодарность к нему всё ещё ощущалась как измена самой себе.

— Прости, — сказал он.

Я нервно усмехнулась и вытерла щёки.

— За что именно из длинного списка?

— За то, что именно я тот человек, рядом с которым тебе пришлось плакать после всего, что я с тобой сделал.

На секунду я просто смотрела на него.

Господи. Вот почему он опасен сейчас сильнее, чем раньше. Потому что перестал изворачиваться. А честный виноватый мужчина — наркотик для уставшей женщины. Особенно если она когда-то очень любила его лучшую версию.

— Я не меняю решения, — сказала я.

— Я знаю.

— Один вечер ничего не значит.

— Я знаю.

— Не надо потом смотреть на меня так, будто это шанс.

— Я не буду.

— Будешь.

Он криво усмехнулся.

— Наверное.

Вот именно. Наверное.

Я налила себе воды. Выпила маленькими глотками. В голове всё ещё гудело.

— Ты поел? — спросил он вдруг.

Я чуть не поперхнулась.

— Что?

— Ты сегодня вообще что-нибудь ела?

— Какая разница?

— Огромная.

— Боже, не начинай.

— Я серьёзно.

— Максим, если ты сейчас начнёшь изображать заботливого беременного отца с кефиром и яблоками, я выгоню тебя в ту же секунду.

— Хорошо, — спокойно согласился он. — Тогда не буду изображать. Просто спрошу: хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь нейтральное? Бульон. Рис. Тост.

— Ты с ума сошёл.

— Давно.

И вдруг я поймала себя на том, что впервые за много недель не хочу спорить.

Не потому, что простила. Не потому, что размякла. А потому, что бесконечная война выматывает, и иногда женское тело соглашается на крошечный островок передышки быстрее, чем гордость успевает его запретить.

— Ладно, — выдохнула я. — Только без разговоров.

— Договорились.

Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и пошёл к плите так уверенно, будто никогда отсюда не уходил. А я села за стол и смотрела, как он двигается по моей кухне, достаёт кастрюлю, воду, рис, имбирь, кружку, нож, как будто время не прошло, как будто между нами не лежит предательство, растоптанный брак, другая женщина и война за ребёнка.

Вот именно это и было опаснее всего.

Не страсть.

Не жалость.

А знакомость.

Тёплая, тихая, бытовая близость, которая всегда возвращается первой, если люди когда-то по-настоящему жили вместе.

— Садись нормально, — сказал он, даже не оборачиваясь. — У тебя лицо опять белое.

— Командовать мной не надо.

— Не командую. Боюсь.

Я замолчала.

Через двадцать минут на столе стояла миска с почти безвкусным рисом и слабый чай с имбирём. Я попробовала несколько ложек. И неожиданно желудок не взбунтовался.

— Ну вот, — тихо произнёс Максим. — Уже хорошо.

— Не радуйся так, будто спас цивилизацию.

— Мне пока и этого хватит.

Я подняла на него глаза.

Он сидел напротив, уставший, небритый, с расстёгнутым воротом рубашки, и смотрел на меня не как мужчина, требующий, чтобы его пустили обратно в жизнь. А как человек, который впервые за долгое время нашёл хоть какую-то форму быть полезным там, где сам же всё разрушил.

И в этом было столько боли, что мне пришлось опустить взгляд.

Поздно вечером он собрался уходить.

У двери обернулся.

— Я останусь на телефоне. Если что угодно — звони. Даже если просто снова станет страшно.

— Мне и сейчас страшно.

Он кивнул.

— Мне тоже.

— За себя?

— Нет, — ответил он без паузы. — За вас.

После его ухода я долго стояла в тишине.

Потом легла, положила ладонь на живот и впервые за всё время честно призналась себе:

да, я всё ещё люблю этого мужчину где-то в самой глубокой, самой злой и самой несчастной части сердца.

И именно поэтому вернуть его нельзя.