– Господи боже мой! А завал-то какой устроил! А шерсти сколько! Просто ужас!

Старшая сестра Марка нагрянула внезапно. Она вторглась в пространство второго этажа как к себе домой. Я с подозрением следил за ней с подоконника, пока женщина ходила по комнатам и собирала раскиданные вещи. Марина, так звали маму Юли и сестру Марка, обладала удивительной способностью находить все то, что плохо лежит. Стянув волосы в высокий хвост на голове, она охотилась за грязными носками и разбросанными футболками месячной давности. Под ногами хрустело, когда она делала шаг. Если закрыть глаза, то можно представить, будто это снег, на деле же – крошки.

– Пылесос мне! – потребовала Марина. – Весь дом забил своими книгами. Еще и кота приволок! Марк, тебе уже почти тридцать! Так и останешься один с двадцатью пятью кошками!

Марк на удивление только и занимался тем, что игнорировал выпады сестры. Сидя в излюбленном кресле, переворачивал страницы новой, взятой снизу, книги – одну за другой. А Марина распалялась с каждым найденным препятствием на ковре, продолжая «прорубать» себе ход к кухонному гарнитуру. Игрушки, не вызывавшие у меня особого интереса, тут же полетели в коробку, грязные вещи – в стирку, крошки – в мусорку, пылесос завыл на весь этаж! У меня хвост дыбом встал от вакханалии, что творилась теперь за закрытой дверью, потому что меня выгнали в спальню. Там и просидел какое-то время.

Вообще, Марина была взрослой версией Юли: такие же прямые светлые волосы, зеленые глаза и белоснежная кожа, та же утонченность и легкость движений. Различие между ними проявлялось лишь в том, как они влияли на моего хозяина. Юля воздействовала на него положительно: помогала в магазине, приносила настольные игры и уговаривала Марка сыграть, интересовалась книгами, о чем он всегда был готов поговорить, даже ела его подгоревшие покупные котлеты. Марина же, напротив, придерживалась жесткой линии: она словно сводила все достижения Марка к жалкому существованию.

Но то было первое впечатление, которое чаще обманчиво. После уборки Марина присела на корточки и раскрыла руки, как бы подзывая меня.

– Как зовут? Что за порода? Где взял? Юля все уши прожужжала, – вопросы посыпались один за другим.

– Не знаю, помесь кого-то с кем-то, вроде даже с приличной родословной. Его Котейшество Лорд, – отвлекся от чтения Марк.

– Вот опять. Неужели нельзя было назвать по-нормальному? Пушком, Мурзиком, да хоть Кузей.

– Ага, ты бы видела с какой недовольной мордой он ест. Всем Мурзикам Мурзик! Тот еще злодей. Я не удивлюсь, если прямо сейчас он обдумывает, как захватить мир.

На свой риск я подошел к Марине поближе. Она опустила ладонь на мою спину и начала чесать. Вытерпел. Обхватила меня и приподняла над полом, осматривая. Даже не пикнул. Стала заглядывать ко мне в пасть, пытаясь разжать челюсти пальцами. Вот тут я уже не выдержал и заорал:

– Мрра-а-ак!

«Помоги! Наступают! Лезут не в свое дело», – мысленно дополнил я. Но Марку хватило и одного зова. Он поднялся с дивана и зашагал к нам. «Вот сейчас, сейчас он тебе покажет!»

– Что ты делаешь? – присел рядом Марк и уставился на то, как Марина пересчитывает мои коготки на передних лапах.

– Ты к ветеринару его водил? Прививки делал? С диетологом беседовал? Чем ты его кормишь?

– Ну… он привередлив. И некогда было.

– И паспорта у него нет?

– Паспорта?

– Оставишь вас, думаешь – выросли, поумнели, а вы тут разве что в набедренных повязках с дубинами в руках не бегаете! – отмахнулась Марина. – Все! Завтра поведу его к врачу. А твой номер я дала подруге, она позвонит…

– Опять ты за свое? Марин, не нужны мне твои подачки. Я сам.

– Что сам? Сам ты только кота завел.

– Как там в «Простоквашино» папа говорил? «Был бы у меня такой кот, я, может, и не женился бы никогда». Тот же случай. Лорд, конечно, непростой, с характером, но хотя бы молчит и не требует от меня внимания двадцать четыре на семь. А эти постоянно чем-то недовольны: то не так посмотрел, то не то сказал, не то сделал. И это я еще старался относиться с уважением, хотя они, твои подруги, далеко не том Шекспира от 1934 года, чтобы с них пылинки сдувать.

– Эта не такая. Ей тоже нравятся книги, – казалось, у Марины на каждое слово Марка есть чем возразить.

– Ты и про предыдущую тоже так говорила. А потом она заявила, что обожает Марию Ремарк, потому что писательница, видите ли, эмоционально пишет. Писательница!

– С кем не бывает?

– С теми, кто правда интересуется книжным миром.

– Но кота я все равно поведу в клинику.

– Веди.

На этом разговор закончился. Марк не предал свои принципы и убеждения, а Марина осталась стоять на своем. В итоге больше всех пострадал кто? Правильно, я, третье независимое лицо. Оказавшись в меньшинстве, непонятым и лишенным права голоса, я улегся в коробку поразмыслить о жизни. Марина, более или менее прибрав второй этаж, задержалась у плиты. Оттуда теперь тянулся тонкий рыбный аромат, что здорово-таки отвлекало от рефлексии. В этом доме все же чаще пахло яичницей; забытыми котлетами на сковороде; склеившимися сортами твердой пшеницы, иначе говоря, макаронным пирогом, от которого Марк пытался вилкой отделить себе порцию; и супом быстрого приготовления, что – согласитесь – не самая полезная привычка, пусть даже и для крепкого мужского организма. Поэтому рыбный запах навязчиво подергивал мой желудок, а заодно и усы.

Марк, наоборот, оставался холодным к разлитому в воздухе великолепию. Он все время ходил по комнатам и что-то искал. В привычном беспорядке он точно знал, что и где находится, теперь же убранная квартира казалась совсем чужой.

– А где зарядка от телефона? – вопрошал Марк.

– В тумбочке, первый ящик сверху, – отвечала Марина.

– А часы?

– На столе.

– Марин, тут штаны висели…

– В стирке, чистые в шкафу.

– Вообще-то там были наличные!

– Заложила в книгу.

– Нашел.

Марк не остался на ужин. Собирая себя по частям – вернее то, в чем ему следовало выйти за пределы дома – он потратил уйму времени. Благо, что куртка висела на прежнем месте. Как же мне хотелось с ним прогуляться! Я вспомнил наше знакомство и прогулку в мороз, снег и желтый шарф, который Марк сменил на кофту с высоким горлом. Но подать знак, что я буду скучать по этому грубияну? Да ни за что!

«Пусть думает, что нас и здесь неплохо кормят», – легонько кивнул я, когда Марк посмотрел в мою сторону.

Я отпустил его просто, но с огромной тоской на сердце. Неужели привязался? Привык за два месяца к нашей холостяцкой и беспечной жизни? Ведь хорошо не там, где кормят дорогими деликатесами или кладут спать на пуховую перину, а там, где любят и ждут.

На следующее утро Марина пришла пораньше. Она была в зеленом пальто и черных сапогах, от нее пахло ветром и ванилью. Видимо, не собиралась раздеваться: стояла в дверях и смотрела на посапывающего Марка, как обычно устроившегося на диване. Даже не знаю, что ее возмутило больше – ноги брата, лежавшие на журнальном столе; разбросанные косточки и рыбьи скелеты, которую мы вчера с хозяином благополучно разделили; или мое присутствие на обеденной столешнице, куда этой ночью переместился актуальный томик того самого Ремарка. Ничто не предвещало беды, я просто читал, но Марина налетела на меня с шапкой и начала гонять по дому.

– Ишь ты! На стол залез! Безобразие! – кричала она, размахивая шапкой передо мной.

У меня было преимущество: я досконально изучил все укромные уголки, в которых можно спрятаться, освоил прыжки на высоту, запредельную для всяческих шапок, разве что Марина ею в меня метнет, и в конце концов, я был меньше, тише, проворнее. И вообще: «А нельзя ли решить эту проблему более цивилизованным способом?» Но у людей все всегда относительно. На одну и ту же ситуацию они могут реагировать по-разному, все зависит от настроения. Похоже, у Марины оно оставляло желать лучшего. Она сидела на стуле, запыхавшаяся, с раскрасневшимся и влажным от пота лицом, и обмахивалась шапкой, словно веером.

– Я говорил, что он непростой, – подлил масла в огонь Марк, довольно потирая глаза.

– Ты ему слишком многое позволяешь! – прошипела Марина, посматривая на меня снизу, тогда как я пристально наблюдал за ней со шкафа. – Сам снимать будешь. К врачу записаны на девять.

Пожалуй, Марк понимал, что ничего-то у него не выйдет по-хорошему. Он тянул ко мне руки и упрашивал слезть со шкафа, обещал, что мы буквально туда и обратно, вернемся быстро, и я продолжу сидеть, где мне вздумается. Даже помахал передо мной остатками вчерашней рыбы, что напрасно – она потеряла свою ценность, потому как самое вкусное мы уже съели.

– Ну Лорд, ну пожалуйста, – увещевал Марк, а потом шепотом добавил: – Чем быстрее ты слезешь, тем быстрее она уйдет.

Однако убедить меня не получилось, и тогда в ход пошел веник. Я жутко не любил эту вещицу. Казалось бы, ветки да прутья, но доверия он мне не внушал. Усатый колючий монстр, вот что он такое! Марку стоило просто показать его, как я тут же соскочил вниз, прямо в руки Марины, а уж из них – в сумку. Только после до меня дошло, что то была не сумка, а пе-ре-нос-ка. Тоже подарочек от Марины…

Ветеринар обитал неподалеку – всего в паре кварталов. Несмотря на гнетущее чувство поражения, я старался находить в ситуации светлые стороны. Из решетчатого отверстия в переноске виднелись магазинчики и сосульки на крышах. Еще холодный апрельский ветер заставлял вздрагивать и пушить шерстку, отчего я превращался в объемный белый клубок, занимавший практически всю емкость, в которой находился. Иногда раздавался всплеск весенних луж, одни были совсем мокрые, другие – все еще покрытые ледяной коркой. В воздухе витал запах оттаявшей земли, тонкий аромат первоцветов, ощущались нотки прелой травы и побелки. Так, под звуки шуршащих по асфальту шин и раздающихся голосов птиц наступила моя первая весна. Я уловил ее, находясь здесь – за пределами дома, в нем же времена года различались лишь картинкой в окне.

На душе стало светло. Вмиг в голове возродились строки поэтов, восхвалявших пробуждение природы, мысли закружились вокруг весеннего парфюма, словно составленного из тщательно подобранных аккордов. Мне даже расхотелось показывать характер у ветеринара. Я сидел спокойно, пока тот проводил осмотр. Мужчина в медицинской шапке, с белой тканью вместо рта и носа, трещал без умолку. Он объяснял Марку, что тот кормит меня неправильно и режим у меня не такой, и шерсть надо вычесывать. А сам тем временем словно невзначай сделал мне укол в холку. Я поморщился, но ненадолго. Это житейское, мимолетное, а вот за окном – вечное и прекрасное. К тому же внезапно стало жаль Марка. Он так носился со мной, а никто этого не понимал. Удобно, конечно, со стороны-то судить.

– Ничего, Лордик, я исправлюсь. Купим тебе корм со вкусом рыбы и чесалку, – бубнил Марк, удерживая меня в переноске, когда мы двинулись в обратную сторону. К счастью, Марина убежала на работу.

«Лордик? Мрак. Что-то мой хозяин совсем раскис», – подумал я.

Вот так и бывает, что чужое мнение подрывает веру в себя и собственные силы. «Как ты не понимаешь? Суть не в формальной правильности, а в самом стремлении – в том, как ты стараешься ради меня. В этом и есть наша взаимная работа над собой: мы становимся лучше друг для друга. Но главное – не притворяться, а быть настоящим. Лишь тогда все обретает смысл».

– Мрру-у, – сказал я, подразумевая, что ко всему нужно относиться «мудро». Хотя кому я объясняю?!

Место укола совсем перестало болеть. Марк снова нес меня домой, а я снова смотрел на город во все глаза. Я ждал того самого момента, когда мы подойдем к книжному. Помнится, зимой так и не смог прочитать вывеску с названием. Теперь же я был котом ученым, может, совсем не таким как в сказке у Пушкина, но кое-что умел.

Вот мелькнула крыша магазинчика, и я напрягся. Отчего-то для меня было важным узнать. Будто очередная шкатулочка с тайной о Марке, которые я коллекционировал, как коллекционируют почтовые марки или фантики в альбомах, должна была раскрыться. Первой виднелась буква Д, после – а. Ряд из деревьев не дал полностью рассмотреть, я засуетился в переноске, переживая, что так и помру, не узнав самый главный секрет. Марк остановился и приподнял сумку до уровня своего лица, посмотрел на меня, как бы спрашивая, в чем дело.

«Д. А… А дальше что? Что там написано? Умоляю!» – я завывал на все лады, требуя ответа.

Мы уже завернули за угол, а Марк продолжал нести меня плотной стороной переноски вперед. Я запротестовал еще сильнее: стал бить лапой по решетке и ершить хвост.

– Ваше котейшество, вы ведете себя неразумно, – пригрозил указательным пальцем Марк.

Он хотел было сказать что-то еще, но внезапно замолчал. Его взгляд поднялся выше переноски и застыл. Через секунду-другую Марк развернул меня передом к книжному, и я увидел! Увидел! Мы вместе стояли и смотрели на вывеску магазинчика: я – в изумлении, а Марк – наверняка погрузившись в воспоминания. Все стихло, в этом мире остались только я, Марк и название книжного:

ДАНКО

И тогда я понял. Все понял. Все-таки был любимчик из писателей у моего хозяина. Не иначе как Максим Горький. Марк постоянно его цитировал, читал наряду с другими книгами и все же выбрал для наименования магазина именно его произведение. «Данко». Так звали героя из третьего рассказа «Старухи Изергиль». Данко – человек-легенда, который вывел народ из дремучего леса, пожертвовав собой. Чтобы осветить им путь, он вырвал из груди свое сердце. Он не ждал благодарности, просто вел и светил, горел делом, за которое взялся, верил в людей и в себя, что сможет довести их до конца.

Так же и Марк.

Он нашел свое дело и посвятил ему всего себя. Да, он любил книги, но каждую книгу делают люди, книжный – это люди. Ничего не происходило в жизни Марка без людей. Он любил их тоже, просто тихо и ненавязчиво. Он подарил им самое большое и светлое, что у него есть. Свое сердце. И, как Данко, все еще верил, что такое сердце людям необходимо, чтобы пройти этот путь счастливо и с умом – с книгой в руках.