Высадив трех чрезвычайно странных господ у ворот Ваганьковского кладбища, возница поспешил поскорее убраться подобру-поздорову. Виданное ли дело, чтобы порядочные люди ездили на кладбище на ночь глядя!

– Куда теперь? – спросил Кормушин, оглядываясь.

– Не знаю. Дай подумать! – ответил Руднев.

Вокруг было тихо и темно, хоть глаз коли. Белецкий зажег потайной фонарь, оставшийся у него после вылазки в особняк Волконской.

– Смотрите, Дмитрий Николаевич, тут свежие следы на снегу. Ведут куда-то в сторону от основной дорожки, – указал он.

– Это следы одного человека, – сдавленно прошептал Кормушин. – Почему нет ее следов?

– Потому, что он нес ее на руках, – предположил Руднев.

Они кинулись по следу, который повел их мимо въездных ворот, сторожки и часовни.

– Я слышал, тут уже который год богадельню перестраивают, – заметил Белецкий. – Похоже, мы к ней идем.

Следы уперлись в покосившийся деревянный забор, за которым темнела какая-то полуразобранная постройка.

– Здесь не хватает двух досок, – сообщил Кормушин и первым нырнул в лаз.

Руднев догнал его и придержал за плечо.

– Теперь тихо, Петр! Ни звука! Белецкий, погаси фонарь. Держимся вместе.

Дмитрий Николаевич выждал, пока глаза привыкли к темноте и смогли различать темнеющий на снегу след, ведущий к пустому дверному проему.

– Туда!

Сотоварищи вошли в забранный строительными лесами флигель.

– Ищите лестницу вниз, – шепнул Дмитрий Николаевич. – Святилище наверняка в подвале, чтобы окон не было.

Осторожно пробираясь по флигелю, они наконец наткнулись на лестницу. Руднев вступил на нее первым, к великому изумлению Кормушина, вынув из-за пояса револьвер. Обернувшись на шедшего последним Белецкого, Петр Семенович обнаружил, что тот тоже вооружен.

В кромешной темноте они спустились по лестнице и оказались в подвале со сводчатым потолком и множеством кирпичных колонн. Где-то внутри этой каменной утробы призрачно мерцал теплый свет. Руднев сделал еще один предупреждающий знак, призывая спутников к тишине.

Стараясь не выходить из тени, все трое стали осторожно пробираться к источнику света. Наконец они смогли различить заставленное множеством свечей пространство между несколькими колоннами, посреди которого высился черный алтарь, над которым склонилась темная, сутулая мужская фигура. Неизвестный изменил свое положение, и стало видно, что на алтаре, среди цветов, свернувшись калачиком, лежит женщина, прикрытая погребальным покрывалом. Мужчина снова шевельнулся, и в руке его что-то блеснуло.

Кормушин издал яростный рык и, раньше чем Руднев или Белецкий успели его удержать, кинулся на освещенное пространство. Стоящий у алтаря человек резко выпрямился и обернулся на звук. Петр Семенович на мгновение замер, узнав в нем Рагозина. Этой секунды хватило Рудневу и Белецкому, чтобы тоже выйти на свет, а Рагозину – чтобы выкинуть скальпель и выхватить оказавшийся у него револьвер.

– Стойте, где стоите! – резко приказал он и навел оружие на бесчувственную Екатерину Афанасьевну. – Одно движение, и я убью ее!

Все трое замерли, при этом Белецкий и Руднев целились в Рагозина.

– Бросьте оружие! – приказал Григорий Алексеевич.

Руднев с Белецким не шевельнулись.

Рагозин встретился взглядом с Дмитрием Николаевичем.

– Впрочем, ты, Руднев, можешь оставить. У нас вроде как дуэль, – растягивая губы в злорадной улыбке, свеликодушничал он. – За тобой выстрел остался. Ты такой везунчик, Руднев! Я тебя даже с двух попыток не смог убить… А он пусть бросит! Я сказал, пусть бросит! Иначе я ее застрелю! Не сомневайся!

– Брось револьвер, Белецкий! – приказал Руднев, голос его сделался стальным и пугающе спокойным.

Белецкий бросил оружие на пол.

– Дальше откинь! – приказал Рагозин.

Белецкий ногой оттолкнул револьвер за границу света.

Краем глаза Дмитрий Николаевич заметил, что белый от ярости Кормушин, сжав кулаки, сделал едва заметное движение вперед. Рука Рагозина напряглась.

– Белецкий, угомони Петра! – резко приказал Руднев, не отводя глаз от противника.

Белецкий молниеносно одной рукой ухватил Кормушина со спины за горло, а другой заломил ему правую руку. Хватка у бывшего воспитателя была мертвая. Молодой человек дернулся, но, несмотря на свою недюжинную силу и богатырское телосложение, вырваться не смог.

– Петр Семенович, замрите, или я сожму руку сильнее, – тихо, но очень внятно предупредил Белецкий и для убедительности придушил Кормушина так, что у того на мгновение помутилось в глазах.

Опамятовавшийся Кормушин замер.

Руднев меж тем продолжал целиться в Рагозина, а тот держал пистолет у головы Катерины Афанасьевны, стоя при этом к Дмитрию Николаевичу левым боком и закрывая телом правую руку.

– Что, Руднев, патовая у тебя ситуация? – глумливо спросил Рагозин. – Если ранишь меня, я ее застрелю. В правую руку тебе не попасть. Выстрелишь в голову, сам знаешь, что будет. У меня палец на курке, убьешь и меня, и ее. Что делать будешь?

– Ждать, – с ледяным спокойствием ответил Дмитрий Николаевич.

– Похвальное терпение! Что ж, подождем и посмотрим, у кого из нас рука раньше дрогнет. Скучно только ждать будет.

– Так чтобы было не скучно, расскажи нам все, – совершенно ровным голосом предложил Руднев.

– Что же ты хочешь знать?

– Расскажи про погибших женщин.

По лицу Рагозина пробежала судорога, взгляд заметался, но он по-прежнему целился в голову Екатерины Афанасьевны.

– Расскажи, Григорий! – повторил вопрос Дмитрий Николаевич. – Ты ведь не хотел, чтобы они умерли, правда?

– Замолчи, Руднев! Ты ничего не понимаешь! – хрипло ответил Рагозин.

– Так объясни, – Дмитрий Николаевич говорил так непринужденно, словно вел светскую беседу у себя в гостиной. – Хочешь, я начну? А ты станешь меня поправлять и дополнять?.. Ты нашел тайный ход из мертвецкой, так? Как ты на него наткнулся?

– У меня скальпель упал и отлетел под шкаф. Пришлось сдвигать. За шкафом оказалась облупленная до кирпичной кладки стена с заложенным проемом, непонятно куда ведущим. Мне стало любопытно. Я нашел старые планы особняка и вычислил местоположение Арены.

– Ты знаешь ее название? Значит, читал монографию князя Волконского… Или нашел записки самого Ван-Берзеньша?.. Он их не уничтожил, так, Григорий? Волконские их сохранили. Спрятали в особняке или в склепе.

– Тайник с бумагами под алтарем на Арене.

– Ну конечно! Жаль, у меня не было времени его найти. Я знаю одного букиниста, который был бы счастлив обладать записками Ван-Берзеньша… Кстати, Григорий, с твоей стороны было крайне недальновидно запереть нас с Белецким. Неужели ты думал, мы не догадаемся про второй выход?

– Это была ошибка, согласен. Слишком велико было искушение заставить тебя помучиться перед смертью.

– Ладно, Григорий, не будем отвлекаться от главной темы. Итак, ты прочел бумаги, нашел второе святилище в склепе и решил победить смерть, открыв седьмую печать. Так? Ты сам придумал ритуал с нанесением рисунка на женское тело или почерпнул идею из записок Ван-Берзеньша?

– Я доработал открытия своего учителя…

Голос Рагозина внезапно опустился на октаву и утратил всякую эмоциональность, лицо закаменело, взгляд остекленел. Похоже, при упоминании ритуала его рассудок заволокло туманом. Однако рука, сжимавшая пистолет, не дрогнула и палец продолжал уверенно лежать на курке.

– Ты доработал не только ритуал, – продолжал тянуть время Дмитрий Николаевич, – но и понял, что для него нужны пять святилищ, то есть пять углов, как пять вершин пентаграммы. Тогда ты создал еще три святилища. Здесь и в Сокольниках это было несложно. Места пустые и заброшенные. А как ты пробрался в Бутырку? Подрядился медбратом в университетском благотворительном обществе?

Рагозин молча кивнул. Во взгляде у него снова вспыхнуло сознание, он заметно напрягся, и Руднев поспешил вернуть разговор к ритуалу.

– Кто была первой, Григорий?

– Зинаида.

Кормушин дернулся и застонал. Белецкий крепче сжал его горло.

– Разве она была не второй? – Руднев изо всех сил старался удерживать внимание Рагозина на себе. – Для кого ты заказывал гортензии, Григорий?

– Для Зинаиды. Я привел ее в первый угол, но она испугалась. – Взгляд Рагозина сосредоточился на чем-то за гранью этого мира, но и теперь он не отводил оружия от головы Катерины. – Потом Зинаида вернулась ко мне и сказала, что готова еще раз попробовать открыть седьмую печать. Мы пошли во второй угол.

– На Семеновском кладбище?

– Да. – Глаза Григория лихорадочно блестели экстатическим восторгом. – Я отметил ее знаком.

Дмитрий Николаевич услышал, как за спиной всхлипнул Кормушин. Боясь, как бы этот звук не вывел Рагозина из транса, он торопливо спросил:

– Что произошло потом?

Прежде чем ответить, безумец с полминуты молчал.

– Я оставил ее, – заговорил он наконец. – Вышел под звезды… Они были такими огромными… А когда вернулся, понял, что владыка не захотел даровать ей вечность.

– Ты убил ее?

– Нет. Она уже была мертва. – Рагозин снова надолго прервал свой рассказ. – Я хотел похоронить ее в склепе. Там есть такой большой незапертый склеп, но дверь завалило снегом. Я не смог пробраться внутрь и похоронил Зинаиду рядом, а потом очистил угол, чтобы владыка не гневался.

– Дальше ты нашел еще одну девушку и повел ее в третий угол, – ни на миг не сводя взгляда с Рагозина, продолжал Руднев. – Но и там владыка отказал тебе?

– Да, ее звали Анастасией… У нее были красивые глаза… Я начал наносить знак…

– Ты пил вино, Григорий. Перед ритуалом ты пил вино, так?

– Да, владыка оставил чашу на алтаре для меня. Он был милостив, он верил в меня, но я опять оплошал. Она умерла.

– Что произошло в четвертом углу?

– Владыка гневался, – мрачным, замогильным голосом дал невнятный ответ Рагозин. – Он явил мне свое презрение. Он проклял четвертый угол.

– Кто была та мертвая женщина, Григорий?

– Она была гневом владыки.

Тут в тишине подвала раздался шелест торопливых шагов и чей-то крик: «Сюда, ваше благородие!»

Все вздрогнули, за исключением Руднева, терпеливо ожидавшего этого момента.

Враз опомнившийся Рагозин обернулся, открыв на мгновение правую руку. Дмитрий Николаевич воспользовался шансом и выстрелил. Рагозин взвыл, выронил револьвер и кинулся прочь во мрак, в сторону, противоположную той, откуда доносились приближающиеся голоса.

Руднев бросился следом. За пределами островка света, окружавшего алтарь, темнота казалась непроглядной. Не в силах различить в ней беглеца, Дмитрий Николаевич ориентировался лишь на звук прерывистого дыхания и удаляющегося топота. Впрочем, уже через несколько секунд зрение начало приспосабливаться, и он увидел в десятке шагов впереди себя очертания строительных лесов и силуэт человека, неловко карабкающегося по ним вверх. Дмитрий Николаевич успел сделать еще пару шагов, и тут конструкция затрещала, одна из ее опор подломилась. Леса покосились, с верхнего яруса посыпались кирпичи. За гулким грохотом Руднев отчетливо расслышал краткий, надрывный вопль. В воздух взметнулось облако пыли. Дмитрий Николаевич машинально пригнулся, прикрывая голову руками.

Гул и треск стихли. Воцарившаяся на несколько мгновений тишина почему-то показалась Рудневу противоестественной. Он выпрямился. Из-за его спины метнулся свет фонаря и раздался взволнованный голос Белецкого:

– Sind Sie heil? [64]

– Да, – как-то почти механически ответил Дмитрий Николаевич.

Он забрал у подбежавшего Белецкого фонарь и направил луч на груду деревянных обломков и битого кирпича. Из-под завала торчала рука Рагозина. Несколько раз она судорожно дернулась и замерла, обращенная к Дмитрию Николаевичу словно в просьбе о подаянии.

Из темноты вынырнул Терентьев и по-русски повторил вопрос Белецкого:

– Вы целы?

– Цел. – Руднев по-прежнему держался с хладнокровным, почти безучастным спокойствием.

Сыскной надзиратель бесстрастным профессиональным взглядом окинул место происшествия и приказал:

– Пойдемте отсюда.

Они вернулись в святилище, освещенное теперь уже не только свечами, но светом полицейских фонарей.

Подле алтаря стоял Кормушин и укрывал Екатерину Афанасьевну своей шинелью, ему помогал почему-то одетый во фрак строгий, солидный господин. Руднев узнал в нем доктора, состоящего при сыскном управлении, уже знакомого ему по прошлым местам преступлений.

– Анатолий Витальевич, вы выдернули меня с оперы ради девицы, усыпленной хлороформом? – брюзгливо спросил врач. – Мои услуги ей точно пока не нужны, как, впрочем, и услуги любого из моих коллег. Через полчаса она полностью придет в себя. Максимум, помучается головной болью и тошнотой. Более ничего опасного для жизни. Я вам еще нужен?

– Нужны, Филипп Иванович, – отозвался Терентьев. – Там под завалом вас ожидает другой пациент с диагнозом: множественные травмы, несовместимые с жизнью… Сожалею, что испортил вам вечер, – он подал знак одному из полицейских: – Сопроводите!

– Доктор! – окликнул раздраженного эскулапа Руднев. – Проверьте его ладони!

– Что, молодой человек?

– Проверьте ладони погибшего, нет ли следов, как если бы он душил кого-то струной.

Доктор недовольно фыркнул, кивнул и растворился в темноте.

Терентьев продолжал деловито раздавать указания.

– Принесите одеяла для девицы… Петр Семенович, вы сможете сопроводить госпожу Лисицыну домой? Я отправлю с вами двоих полицейских… Зовите фотографа…

Руднев наконец осознал, что все они в безопасности и что теперь уже не он, а другой человек принимает решения и несет за всех ответ. Почему-то от этого понимания его самообладание и выдержка начали катастрофически быстро таять. Навалилась невыносимая усталость, рана в руке напомнила о себе жгучей пульсирующей болью.

К нему подошел Анатолий Витальевич.

– Мне будут нужны показания вас и ваших друзей, – объявил он, – а потом вам придется еще раз рассказать все судебному следователю. С самого начала и во всех подробностях, как вы вычислили и остановили убийцу.

– Рагозин – не убийца, – слабым, бесцветным голосом откликнулся Дмитрий Николаевич.

– В смысле? Кто же тогда?

– Не знаю…

Рудневу показалось, что пол кренится, а стены подвала плывут. Его шатнуло.

– Руднев! – Терентьев подхватил едва державшегося на ногах молодого человека, Белецкий поспешил к нему на помощь. – Эй, кто-нибудь! Позовите сюда нашего любителя оперы!

– Анатолий Витальевич, – слабо попросил Руднев, тяжело опираясь о руку Белецкого, – можно мне сейчас домой? Мы после поговорим.

В экипаже Дмитрий Николаевич уснул и не проснулся, даже когда коляска остановилась у подъезда Пречистенского особняка, и Белецкий на руках занес его в дом.

Мучимый кошмарами, Руднев проспал почти сутки. Снились ему разверзнутые склепы, задушенные женщины, мертвец под грудой кирпича и пожар в деревянном флигеле, всплывший из потаенных глубин памяти, коих в обычное время Дмитрий Николаевич касаться не смел.