Около половины восьмого вечера Руднев вызвал Белецкого к себе в мастерскую.

– Я понял, что означает шифр! – воскликнул он при появлении бывшего воспитателя.

– Мы же вроде и без того знали, что это вольное изложение Откровения Иоанна Богослова, – скептически проговорил Белецкий.

– Да, но мы не понимали, какое это имеет отношение к ритуалу!

– А оно имеет?

– Помнишь, как письмена были расположены на алтаре?

– Ну, в общем… Я не умею так детально запоминать абстрактные изображения, как вы… А как они были расположены?

– Смотри. – Руднев пододвинул Белецкому рисунок, на котором была изображена пентаграмма в окружении сатанинской латыни.

– Вы что, все это вот так запомнили? – изумился Белецкий. – Зачем мы в таком случае переписывали?

– Нет, конечно! Я просто запомнил основные элементы: заглавные буквы, расположение строк и их количество, остальное восстановил по нашим записям. Это было несложно, потому что мы записывали по фрагментам. Обрати внимание, что подле каждой вершины пентаграммы стоит свой блок текста.

– И?

– Букинист передал нам перевод с исходным подстрочником, и по нему я соотнес пентаграмму и русскоязычный текст. Вот что получилось… Ничего не замечаешь?

Дмитрий Николаевич передал Белецкому изображение алтаря, аналогичное предыдущему, но с русскими словами, и подчеркнул в каждом из пяти фрагментов слово «угол».

– Думаете, это про углы пентаграммы?

– Да, в тексте говорится про пять углов, и у пентаграммы пять вершин. Маловероятно, что это совпадение, к тому же блоки текста с упоминаниями углов строго соотнесены с вершинами.

– Пусть так. Что это означает?

– Думаю, это описание пяти этапов ритуала. На мысль меня навел фрагмент про шестую печать, которая соответствует четвертому по счету углу: Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись…

– Признаться, я не понимаю.

Руднев подчеркнул слова «свитком станет храм», «знак владыки» и «открытый, но скрытый для чуждых».

– Белецкий, что такое «храм»?

– Церковь или какое-то иное святилище.

– А какое еще есть значение?

Белецкий задумался.

– Тело! Так называют тело!

– Правильно! Тело как свиток, на который наносят знак владыки, который вроде как и открыт, но в то же время скрыт от непосвященных. Это же изображение змея, которое, с одной стороны, полностью на виду, но, с другой, чтобы его рассмотреть, нужно знать, как сложить тело.

– Если все так, то что означают другие фрагменты?

– Трудно сказать, – ответил Руднев. – Здесь больше нет очевидностей. В конце концов, что-то из этих указаний может относиться не к физическому воплощению, а духовному опыту. Здесь встречаются слова «принявши» и «почитай», они могут использоваться в прямом значении, без иносказаний.

– А что про пятый угол? – спросил Белецкий. – Если все это про смерть, то получается, в пятом углу нужно все-таки войти в тишину, то есть умереть, по крайней мере на время.

– Меня больше занимает, что и здесь речь про храм, то есть тело, которое будет сохранено. Это снова не вяжется с удушением.

– Вы выдаете желаемое за действительное, Дмитрий Николаевич, – возразил Белецкий. – Если бы тело было сожжено, например, я бы с вами согласился. А так вон они, тела, – он кивнул на фотографии.

– Нет. Автор называет тело храмом, это значит, он воспринимает его как святыню. Обезобразить тело – значит осквернить храм, а никак не «сохранить».

– Я не силен в теологии, – отказался от дальнейшего спора Белецкий и снова взял рисунок пентаграммы из рук Дмитрия Николаевича.

– О чем ты думаешь? – спросил тот.

– Этот текст был только в святилище Волконских. Оно, наверняка, возникло самым первым, – ответил Белецкий. – Святилище в склепе Ван-Берзеньша устроили вторым, но приблизительно в те же времена. Вы говорили, что там письмена сделаны одной рукой. Два других святилища – в Бутырской тюрьме и в Сокольниках – появились по образу и подобию старых, однако уже в наше время, если верить вашей экспертизе в отношении шрифтов. Вот я и думаю, зачем были созданы эти два новых святилища, если существовали старые?

Руднев задумался. Взгляд его сделался туманным и отстраненным. Внезапно он вскочил, лицо его стало напряженным.

– Белецкий, – спросил он. – у нас есть карта Москвы?

– Конечно. В библиотеке. Принести?

– Нет, пойдем вместе.

Руднев сорвался с места едва не бегом.

Не успели они дойти до библиотеки, как их окликнул старик-дворецкий:

– Барин, Дмитрий Николаевич, там к вам молодой господин, что у нас давеча жили… Чуть дверь не выломали и снегу нанесли!..

Сетования старика прервало появление Кормушина, не ставшего дожидаться приглашения. Лицо его было искажено, взгляд метался от волнения.

– Что?! Арсений? – в ужасе спросил Руднев.

– Екатерина Афанасьевна пропала, – хрипло выговорил Петр Семенович.

– Что значит «пропала»?! До дома не доехала?

– Нет. Домой она вернулась, а потом пропала. Родители кинулись искать. В университетском госпитале им мой адрес дали.

У Дмитрия Николаевича упало сердце. Самые страшные подозрения захлестнули его душу и разум.

– Дмитрий, ты думаешь, это… Это он ее похитил? – прошептал Кормушин. – Он ее тоже убьет, Дмитрий?!

– Не убьет! – тихо, но уверенно ответил Руднев. – Белецкий, мне нужна карта!

Втроем они кинулись в библиотеку.

Белецкий вынул из картонного тубуса карту Москвы большого масштаба. Руднев смел все на пол со стола и расстелил ее. Он был так сосредоточен и решителен, что никто не посмел задавать ему вопросов.

Отметив на карте четыре точки, Руднев наконец объяснил свою догадку:

– Здесь находятся обнаруженные святилища. Должно быть еще одно – пятое. Затем новые и построили, чтобы их стало пять.

– И вы знаете, где оно, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий.

Руднев соединил четыре точки так, чтобы они оказались вершинами пентаграммы.

– Где-то здесь, – он ткнул в пятую вершину, – в пятом углу.

– Да как же понять, где «здесь»?! – воскликнул Кормушин, лихорадочно водя карандашом по линиям улиц и переулков.

– Вот! – Дмитрий Николаевич указал на заштрихованный участок к северо-западу от границы города. – Ваганьковское кладбище! Самое подходящее место! Там полно укромных уголков и соответствующая атмосфера. Если Екатерину Афанасьевну похитил наш убийца, он увез ее туда! Едем! Немедля! Белецкий, добудь экипаж, а я напишу записку Терентьеву.

– Дмитрий, а если ты ошибаешься? – засомневался Кормушин.

– У тебя есть лучшая идея?

– Нет, но вдруг ты ошибаешься и он увез ее в другое место?!

Лицо Дмитрия Николаевича закаменело.

– Если я ошибаюсь, мы ее не спасем, – ледяным тоном отчеканил он. – Но раз имеется хотя бы один шанс из тысячи, нужно пробовать.

Пока Руднев писал записку, вернулся Белецкий и сказал, что экипаж ждет их у подъезда. Помогая Дмитрию Николаевичу просунуть раненую руку в рукав пальто, он украдкой от Кормушина сунул ему в руки револьвер.

– Я его проверил и зарядил, – коротко сообщил он.

Катерина, опьяненная бесконечным счастьем, прижималась к плечу черного рыцаря.

– Куда ты везешь меня, Григорий? – спросила она, заглянув в его сияющие глаза.

– Я везу тебя туда, где открою тебе самую великую тайну бытия.

– Про равенство и братство?

Рагозин рассмеялся и поцеловал ее в лоб, словно ребенка.

– Нет, Катрин! Разве ж в этом есть тайна? Это все суета! Праздные метания ограниченных умов. Я открою тебе тайну, которая куда как выше.

– Что же может быть выше всеобщей справедливости?

Рагозин сделался серьезным.

– Божественная справедливость, Катрин! – ответил он. – Та справедливость, что равняет человека с Богом!

– Как же такое возможно?

Рагозин заговорил пылко, не отрывая от нее своих демонических глаз:

– Возможно, Катрин! Возможно! Если люди уподобятся Богу, не будет более несправедливости, не будет ни зла, ни добра, ни сомнений! Будет лишь великое всеобъемлющее знание и сила!

– А любовь? – робко спросила Катерина.

– И любовь! Божественная вечная любовь! И мы с тобой в этой любви уподобимся древним богам, Катрин! Ты хочешь этого?

Она хотела. Милая романтичная девица Лисицына восемнадцати лет от роду, конечно же, очень хотела огромной божественной любви.

– Что это за тайна, Григорий?

– Я сделаю тебя бессмертной, Катрин! Ты станешь подобна ангелу, вечно прекрасной и вечно живой, – пообещал Рагозин.

И она поверила ему, потому что не могла не верить этому пылкому завораживающему голосу, этим сияющим адовым пламенем глазам.

Экипаж наконец остановился. Рагозин вновь подхватил Катерину на руки, не дав ей ступить на землю.

– Где мы?

– Это не важно! Все не важно, Катрин, кроме того, что ты со мной! Закрой глаза! Я отнесу тебя в храм! Там мы соединимся в вечности!

Храм!.. Соединимся!.. «Как же так, без батюшкиного благословения!» – мелькнуло в голове у Катерины, но мысль эта, несомненно пустая на фоне вечности, тут же рассыпалась в ликующем калейдоскопе других: «Он любит меня! Я буду с ним! Мы всегда-всегда будем вместе, прекрасные словно ангелы!» Она послушно закрыла глаза.

Рагозин пронес Катерину сперва по улице, она услышала, как отъехал экипаж, а после вошел в какое-то пропахшее сыростью помещение, под ногами его скрипели половицы.

– Ничего не бойся, Катрин! – прошептал он ей. – Доверься мне!

Катерина почувствовала, что они спускаются по лестнице. Воздух сделался спертым. Шаги стали отдаваться гулким эхом.

– Ничего не бойся!

Она не боялась. Она была счастлива.

Наконец он остановился и поставил ее на ноги.

– Не открывай глаз, пока не скажу! – Он поцеловал ее в шею и провел рукой по волосам, с которых еще в экипаже сполз платок.

Она послушно ждала с закрытыми глазами, слыша его шаги и движения. Сквозь сомкнутые веки она почувствовала свет, который становился все ярче и ярче.

– Иди и смотри! – прозвучал голос Рагозина, эхом отразившийся со всех сторон.

Катерина открыла глаза.

Она стояла посреди огромного помещения с низким потолком и кирпичными колоннами, границы которого терялись где-то в темноте. Все пространство вокруг нее освещалось множеством расставленных на полу свечей. Ближайшие к ней колонны были сплошь в красных письменах на каком-то непонятном языке. Прямо перед ней стоял алтарь под черным бархатным покрывалом, покрытый россыпью белых роз. Под ним находилось перевернутое распятие. На потолке над алтарем был нарисован свернутый замысловатым узлом змей с козлиной головой.

Это было похоже на сон. Немного жуткий сказочный сон.

– Ничего не бойся, – снова повторил Рагозин.

В неровном свете свечей он казался Катерине прекрасным демоном, представшим из самой преисподней.

– Я не боюсь, – прошептала она. – С тобой я ничего не боюсь…

– Иди и смотри, Катрин! Я открою тебе тайну! – голос его звучал завораживающе ровно. – Все тлен в этом мире, Катрин! Болезни, голод, войны! Бог придумал их, чтобы держать людей в страхе. Чтобы лишить их покоя. Это его мрачные слуги, Катрин! Забудь их! Пусть в душе твоей наступит покой… Ты понимаешь меня, Катрин?

– Да, – прошептала она, хотя даже не могла разобрать его слов.

– Иди и смотри, Катрин! Узри сокровенную тайну! Ее лик прекрасен! Ты готова, Катрин! Готова принять и почитать сокровенную тайну!

– Да…

Он снял с ее плеч платок, а после – шубку.

– Распусти волосы, Катрин, – велел он. Она повиновалась. – А теперь сними свои одежды.

Она подняла руку к воротнику. Булавка бабушкиной камеи кольнула ей палец. Катерина на мгновение будто пришла в себя. Сладостный морок отступил. Она испугалась, но Рагозин снова произнес свое заклинание:

– Ничего не бойся, Катрин! – Он шагнул к ней, взял ее дрожащую руку в свою и слизнул капельку крови с уколотого пальца. – Доверься мне, Катрин! Сними свою одежду. Отныне она тебе не нужна. Я обряжу тебя в плащаницу сокровенной тайны. Ты не будешь ведать ни холода, ни стыда.

Завороженная Катерина стала медленно раздеваться, сбрасывая одежду на пол. Полностью обнажившись, она замерла перед своим мятежным ангелом, дрожа от холода, которого даже не чувствовала.

– Ты совсем замерзла, Катрин, – прошептал он и накинул на нее какое-то истлевшее покрывало. – Но ты так прекрасна! Прими ее одежды!

Он подхватил обернутую в покрывало Катерину на руки и уложил на алтарь среди цветов.

– Спи, Катрин! – проговорил он, гладя ее волосы. – Когда ты проснешься, все навсегда изменится. Мы встретимся с тобой за седьмой печатью, любовь моя!

Рагозин накинул ей на лицо тонкую серую вуаль, пахнувшую тленом и чем-то еще, резким, приторным и душным. Отблески свечей закружились вокруг Катерины, а после растворились в сером тумане, поглотившем и весь остальной мир.