Вернувшийся к жизни Дмитрий Николаевич первым делом отправился проведать Никитина.

Арсений Акимович хотя был еще слаб, уверенно шел на поправку. Подле него неотступно дежурила Екатерина Афанасьевна, в голове и душе которой после всего пережитого наступила невероятная ясность и уверенность в своих чувствах к Никитину.

Наблюдая за ее трепетной заботой о женихе, Дмитрий Николаевич испытал мучительный укол ревности и подумал, что и сам был бы готов валяться чуть живым на больничной койке, лишь бы эти огромные голубые глаза смотрели на него с такой же тревогой и нежностью. Впрочем, он тут же устыдился теперь уж вовсе непозволительных чувств и велел себе более о Екатерине Николаевне даже и не помышлять.

Рассказать Арсению Акимовичу все о происшествии на Ваганьковском кладбище друзья не решились, опасаясь, что для беспокойного и легко возбудимого Никитина такая история окажется слишком уж волнительной, что было бы недопустимо при его теперешнем состоянии. Они лишь поведали, что стрелял в него, а позже и в Руднева, Рагозин, по подлости своей решивший таким низким способом отомстить Дмитрию Николаевичу за оскорбление и сперва перепутавший друзей. Уклончиво и несколько скомканно они также рассказали, что при случайном стечении обстоятельств Григорий Алексеевич погиб в результате несчастного случая.

Впрочем, товарищи могли бы и не так усердствовать в своей деликатности, поскольку все внимание Арсения Акимовича было сосредоточено исключительно на Екатерине Николаевне и рассказ друзей он слушал откровенно вполуха.

Поняв наконец, что они тут абсолютно лишние, Руднев и Кормушин откланялись, оставив влюбленных наедине.

– Что нового в университете? – спросил Дмитрий Николаевич товарища, когда они вышли из госпиталя.

Петр Семенович рассказал, что беспорядки в университете не только не стихают, но и на волне предстоящих выборов ректора вышли на новый круг.

– Завтра собирается университетский совет, – добавил он. – Поговаривают, что его могут провести при закрытых дверях. Наши петицию пишут с требованием допустить студентов к голосованию.

– Господи, Петр! – воскликнул Руднев. – Я тебя умоляю! Не ввязывайся ты больше ни во что! Будет уже с тебя!

– Да я вообще ничего, – поспешно открестился Петр Семенович. – Просто говорю, что слышал… Вот, кстати, держи!

Кормушин вынул из-за пазухи пачку типографских листков и протянул Рудневу.

– С ума сошел! – ужаснулся Дмитрий Николаевич.

– Тут ничего запрещенного, Дмитрий, – успокоил его Кормушин. – Неужто ты подумал, что я бы тебя с прокламациями подставил? Это предвыборные обращения кандидатов в ректоры. Почитай и приходи завтра на совет.

На том они и расстались.

Дома Руднева ожидал Терентьев. Теперь, когда Кормушин с Никитиным уже не прятались на Пречистенке, негласный запрет на визиты сыскного надзирателя в дом Руднева был снят.

– Поведайте-ка мне, Дмитрий Николаевич, что вы там думаете про Рагозина и убийства, – попросил Анатолий Витальевич после дежурного обмена приветствиями. – Белецкий с Кормушиным передали мне весь ваш разговор с Рагозиным. Выходит, он признался в проведении ритуалов, но брать на себя ответственность за убийства отказался. Вы, как я понял, верите в его невиновность, не так ли?

– Да, Анатолий Витальевич, абсолютно так.

– Почему же? Ваш Рагозин не то злодеем отпетым был, не то – сумасшедшим, в любом случае нет никаких оснований доверять его словам.

– Я, собственно, и не доверяю, – ответил Руднев. – Я уверен, что убийцей является третье лицо, по нескольким вполне себе объективным причинам. Одну я вам уже несколько раз называл, и в принципе вы со мной соглашались. Я про то, что способ убийства, да и сам его факт, не вяжется с ритуалом. Вторая причина в том, что Рагозину не было никакого резона упирать на свою невиновность в свете всех остальных признаний. В частности, он признался, что неоднократно пытался меня убить.

– Покушение и убийство – преступления несопоставимые, – возразил сыщик. – При хорошем поверенном наказание за одно – арестный дом, а за второе, как ни изворачивайся, – двадцать лет каторги.

– Пусть так. Тогда есть третья причина. Рагозин сказал, что в Бутырской тюрьме перед ритуалом выпил вино, которое «владыка», то есть, по сути, неизвестно кто, оставил для него на алтаре. Мы знаем, что в вине содержался сок белладонны и что жертва этого вина не пила. Выходит, отравленное вино выпил Рагозин. После этого он точно уж не смог бы никого убить. Версия объясняет и незаконченность рисунка. Он начал ритуал и потерял сознание, а в это время кто-то задушил усыпленную хлороформом женщину.

– Что же, по вашему мнению, произошло в двух других случаях?

– На Семеновском кладбище случилось то же самое, только без белладонны. Рагозина то ли оглушили, то ли усыпили хлороформом. Когда он очнулся, Зинаида была мертва, а он в своем воспаленном воображении списал ее смерть на гнев владыки, не пытаясь искать каких-либо иных разумных объяснений. К убийству же в Сокольниках Рагозин вообще не имеет никакого касательства. Скорее всего, он явился в святилище, скажем, чтобы подготовиться к новому ритуалу, и обнаружил там тело, подброшенное убийцей. Такая гипотеза объясняет и то, почему в тот раз жертва оказалась проституткой, а не курсисткой и почему на ней не было рисунка. Кстати, забыл вас спросить: на ладонях Рагозина были следы от струны?

– Нет. Никаких следов.

– Вот вам и еще один аргумент в пользу его невиновности. Даже если бы он орудовал в перчатках, струна бы оставила на руках синяки, а если без перчаток – и вовсе порезы.

– Струна могла быть с рукоятками, чтобы проще было душить, – заметил сыщик, – в этом случае ни синяков, ни порезов на руках убийцы не остается. Уголовные частенько такое приспособление используют.

– Но Рагозин-то не уголовник, – рассеянно возразил Дмитрий Николаевич, в голове у него мелькала какая-то неуловимая мысль.

Анатолий Витальевич обдумал рудневские доводы.

– Все это очень скверно, – произнес он после продолжительного молчания. – Если вы правы, Дмитрий Николаевич, а очень похоже на то, значит, где-то по Москве разгуливает душегуб, а у нас с вами нет ни малейшего представления о том, кто он.

Смутная идея Руднева наконец приняла отчетливые очертания. Он торопливо спросил:

– Анатолий Витальевич, помните, вы предполагали, что Коровьев на службе у охранки старые грехи отрабатывает и что в прошлом он мог быть преступником или каторжником? Если это так, значит, его можно вычислить по старым делам. Имя он, вероятно, сменил, но возраст, бертильонаж…

Терентьев безошибочно уловил ход мысли собеседника.

– Вы предполагаете, что Коровьев и есть душитель? Да еще, так сказать, со стажем?

– Именно! Он связан с университетом и точно знает про какую-то тайну Рагозина. Если в прошлом Коровьев был убийцей с соответствующим мodus operandi [65], он идеальный подозреваемый!

– Да-а, – протянул Терентьев. – Университету только не хватает, чтобы факультетский инспектор оказался душителем. Мало там и без этого скандалов!.. Что ж, я пороюсь в архивах, и еще, пожалуй, прямо завтра переговорю с ректором. Глядишь, и он мне что-нибудь про Коровьева поведает.

– Завтра Павел Алексеевич не сможет вас принять, – заметил Руднев. – Он будет на университетском совете, где кандидаты в ректоры станут защищать свои программы. Вон их сколько.

Дмитрий Николаевич машинально пролистнул полученные от Кормушина бумаги, брошенные на столе. Его взгляд выхватил одну из них. Отложив остальные, он впился в нее глазами. Это был пафосный и убедительный манифест профессора Михаила Петровича Строгонова.

– Не может быть! – потрясенно прошептал Руднев.

Он вынул из ящика стола две листовки – одну, найденную на Семеновском кладбище, вторую, подписанную Малахией. Разложил перед собой и всмотрелся.

– Что вы увидели? – Терентьев был похож на охотничьего пса, делающего стойку.

– Я увидел невероятную низость и чудовищную жестокость, – хмуро ответил Дмитрий Николаевич, в голове которого враз сложились все части головоломки. – Анатолий Витальевич, я понял, как все было.

Руднев с Терентьевым поднимались по университетской лестнице.

– К господину профессору никак нельзя! – причитал швейцар Кондратий Емельянович, суетясь вокруг них в напрасной попытке остановить. – Не велено, говорю вам!.. Господа!.. Господин студент, я буду на вас жаловаться!

Смирившись с тщетностью своих усилий, старик отстал.

– Анатолий Витальевич, у нас же нет доказательств, – беспокоился Руднев. – Если он начнет отпираться, вы не сможете предъявить ему никаких обвинений.

– Не начнет, – решительно ответил сыскной надзиратель. – Скажем ему, что Коровьев в допросной соловьем поет. В конце концов, арест факультетского инспектора – дело предрешенное.

Терентьев постучал в дверь строгоновского кабинета, и они вошли, не дожидаясь приглашения.

Сидевший за своим монументальным столом Михаил Петрович поднял благородную седую голову и строго воззрился на непрошеных посетителей.

– Чем обязан, господа? – спросил он с легким оттенком раздражения. – Господин Руднев?.. А вас, простите, милостивый государь, не имею чести знать.

– Сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев.

Строгонов откинулся в кресле и изумленно поднял брови.

– О! Полиция? Неужели этот молодой человек натворил что-то такое, что им сыскное управление интересуется?

– Натворил он, пожалуй, немало, – согласился Анатолий Витальевич.

– Хм-м! Господа, однако же будьте столь любезны и объясните цель своего визита. Я, видите ли, чрезвычайно занят. – Строгонов нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

– К совету готовитесь, Михаил Петрович? – спросил вступивший в разговор Руднев.

– Что, простите, молодой человек?

– Я спросил вас, господин профессор, вы готовитесь к выступлению на университетском совете? Это ведь так значимо для вас, Михаил Петрович. Или вас следует называть Малахией?

Строгонов гневно взглянул на Дмитрия Николаевича.

– Господин Руднев, что за комедию вы тут ломаете? При чем тут Малахия?

– Мы думали, вы нам объясните, – невозмутимо откликнулся Терентьев.

Профессор величественно поднялся.

– Подите вон! – сухо приказал он. – Я не намерен далее сносить эти идиотские шутки.

– Восемнадцать загубленных жизней и сотни покалеченных судеб – совсем не шутки, господин профессор, – тихо проговорил Дмитрий Николаевич. – Неужели должность ректора Московского университета этого стоит?

Лицо Строгонова окаменело.

– Что вы несете, Руднев? Я требую, господа, чтобы вы покинули мой кабинет!

– Сядьте на место, господин Строгонов! – Приказ Терентьева прозвучал резко, словно выстрел. – Хочу, чтобы вы знали: я пришел сюда как лицо официальное с намерением произвести ваш арест и лишь из уважения к университету даю вам возможность чистосердечно признаться в злодействах и тем смягчить свою участь. Однако терпение мое не безгранично. Учитывайте это. Итак, я слушаю вас.

Михаил Петрович опустился в кресло.

– Я не понимаю, о чем вы ведете речь, господин сыщик, – заявил он, четко выговаривая каждое слово.

– Я готов объяснить, господин профессор. – Руднев шагнул вперед. – Вы позволите?.. Стоит начать с вашего давнишнего и страстного желания возглавить университет. Уверен, вы бы стали прекрасным ректором, принесшим славу и величие нашей альма-матер. Но в высших сферах вашу кандидатуру по достоинству не оценили, и тогда вы решили добиться своего иначе. – Строгонов напряженно переводил взгляд со студента на полицейского. – Вы сочли, что лучший способ перехватить власть – явиться спасителем университета в час неуправляемой смуты, с которой нынешнее руководство справиться не сможет, и начали раздувать костер. Как и большинству преподавателей, вам было известно про студенческие политические организации. Под анонимной личиной Малахии вы принялись разжигать в студентах бунтарские настроения, постепенно доводя дело до крайности. Вы не только вели пропаганду, но и выявляли наиболее радикальных участников движения. Вашими глазами и ушами, а также и грязными руками стал Филимон Антипович Коровьев – душегуб, осужденный на двадцать пять лет каторги за то, что задушил жену и любовницу, но избежавший наказания благодаря охранке, которая завербовала его для своих грязных делишек. Уверен, послужной список Коровьева был вам известен, хотя понятия не имею откуда. Даже господину сыскному надзирателю с трудом удалось откопать в архивах личное дело этого изувера.

Следя за одним из лидеров революционного кружка, Рагозиным, Коровьев узнал про черные мессы, совершаемые этим полубезумным человеком. Открытие вас обрадовало. Вы не сомневались, что вскрывшееся в стенах университета дьяволопоклонничество окончательно дискредитирует нынешнего ректора. Кроме того, Коровьев шантажом превратил Рагозина в агента Малахии, и таким образом вы еще глубже запустили свои ядовитые щупальца в студенческую организацию.

В канун Татьяниного дня Коровьев передал охранному отделению ложные сведения о террористическом заговоре и списки мнимых заговорщиков, составленные таким образом, чтобы наиболее рьяные остались на свободе, а колеблющиеся попали за решетку. В результате произошла демонстрация, жертвой которой стали пятнадцать человек. Но вас это не смутило. Вы делали все, чтобы студенческие выступления не затихали. Свою же козырную карту – сатаниста Рагозина – вы оставили для финала игры и велели Коровьеву неотступно следить за каждым, кто оказывался причастным к этой тайне, в частности за Зинаидой Яковлевной Линд.

Так Коровьев стал свидетелем ее разговора со мной. Он не слышал, о чем мы говорили, но предположил, что она раскрыла мне секрет. Вы решили самолично выяснить степень моей осведомленности. Не имея возможности спросить напрямую, вы повели меня в анатомический корпус, где скрыто сатанинское святилище, и стали намекать на мою посвященность в какие-то там тайны. Вы резонно рассудили, что, если все действительно так, я испугаюсь, запаникую и тем себя выдам. И я в самом деле запаниковал, да только по другой причине: у меня некрофобия и я морга боюсь до оторопи. Вы этого, конечно, не знали и, на беду, поняли все по-своему. Испугавшись, как бы мы с Зинаидой Яковлевной не разоблачили Рагозина раньше времени, вы поручили Коровьеву избавиться от нас.

Коровьев превзошел ваши ожидания. Он не просто убил Зинаиду Яковлевну, но и обставил все так, будто ее убийство – дело рук Рагозина. Идея вам понравилась: душащий женщин сатанист куда страшнее, чем просто сатанист! И вы велели Коровьеву добавить красок в картину университетского апокалипсиса, убив еще двух женщин.

Что же касается меня, то тут все складывалось не совсем гладко. Для начала Коровьев узнал о моем сотрудничестве с полицией. Вы снова вызвали меня на разговор, в ходе которого каждый из нас говорил о своем и понимал свое. В результате вы предположили, что я веду какую-то собственную игру и, на всякий случай, решили разделаться со мной руками Рагозина. О нашей с ним вражде в университете знали многие, поэтому, если бы дело вскрылось, сомнений в виновности Григория не возникло бы и разбирательства бы не было.

Вот, собственно, и весь рассказ о том, как вы, господин профессор, бросили на алтарь своего честолюбия чужие жизни и судьбы. Да, вам, наверное, интересно, что вас выдало? Пустяк! Маленькая нелепая ошибка! Ваш манифест для университетского совета напечатан в той же типографии, что и послания Малахии, прокламации с лекции Дашкевича и листовки, обнаруженные на Семеновском кладбище, где, вероятно, Коровьев передавал их бунтовщикам. Я определил это на глаз, но не сомневаюсь, что полицая без труда добудет более веские доказательства.

Дмитрий Николаевич замолчал. Повисло напряженное молчание, которое прервал сыскной надзиратель.

– Михаил Петрович, вы признаете, что спровоцировали студенческие беспорядки, в частности шествие двадцать пятого января сего года; что по вашему наущению господином Коровьевым Филимоном Антиповичем были убиты три женщины; а также господином Рагозиным Григорием Алексеевичем было совершено два покушения на убийства, в результате чего был тяжко ранен один человек? Признаете?

Строгонов молчал, упершись лбом в сжатые кулаки.

– Я так полагаю, господин сыскной надзиратель, Филимона Антиповича вы пока не арестовали? – наконец спросил он ровным голосом, поднимая глаза на Терентьева. – Иначе триумфального выступления господина Руднева не было бы.

– Это вопрос времени, господин профессор. Думаю, вы понимаете, что как только Коровьев окажется у нас, он начнет говорить и расскажет куда больше красочных подробностей, чем поведал господин Руднев.

– Да, разумеется, я это понимаю, – спокойно ответил Строгонов, сложив руки домиком.

– Так вы признаете, что совершили все эти преступления? – повторил свой вопрос Анатолий Витальевич.

Строгонов потер виски.

– Это тоже вопрос времени, господин сыщик. Вы же не можете обвинить меня сейчас, пока у вас нет доказательств? Так дайте мне время.

К великому изумлению Руднева, Терентьев кивнул и ответил:

– Хорошо. Идемте, Дмитрий Николаевич.

Совершенно обескураженный Руднев вышел из кабинета вслед за сыщиком, устремившимся прочь по коридору.

– Анатолий Витальевич, стойте! – Руднев ухватил его за руку. – Что все это значит?!

– Пойдемте, Руднев! – Терентьев попытался выдернуть руку, но Дмитрий Николаевич держал крепко.

– Я вас не понимаю! Вы говорили, что арестуете его! Он же сейчас уйдет! Исчезнет!

– Вы много чего не понимаете, Руднев. Пойдемте!

– Да как вы так можете?! – гневно воскликнул Дмитрий Николаевич. – Я считал вас честным, порядочным человеком! А вы отпускаете убийцу?! Вы его имени и чина испугались?

– Руднев, не бросайтесь словами, о которых потом пожалеете! Идемте же!

– Анатолий Витальевич, вы после демонстрации обещали, что накажете преступника, кем бы он ни оказался! Что же вы!..

И тут в кабинете Строгонова прогремел выстрел.

Терентьев опустил голову и посмотрел на Руднева исподлобья. Дмитрий Николаевич на несколько секунд застыл в растерянности, а потом разом понял, что произошло. Глаза его расширились от ужаса.

– Он застрелился?.. Вы знали?.. – упавшим голосом спросил он.

– Дмитрий Николаевич, так в конечном итоге лучше и для него, и для университета.

– Вы знали и позволили?..

– Я не позволял. Я просто дал ему возможность сделать выбор.

– Вы знали, какой выбор он сделает!

– Знал. И полагаю, это легче каторги и позора. Однако я за него не решал и на курок не жал. Ясно вам?

Руднев потрясенно молчал.

– Я не уверен, что вы поступили правильно, – выговорил он наконец.

– Это очень хорошо, Дмитрий Николаевич, что вы не уверены. Те, кто в подобной ситуации может быть уверен, у тех уже с душой что-то неправильно и с совестью, – устало ответил Анатолий Витальевич. – Пойдемте, Руднев. Мне все это еще завершить надо.

В университетском здании стояла странная тишина, которая, как понимал Дмитрий Николаевич, буквально вот-вот должна была смениться шумом голосов, звуком шагов и хлопаньем дверей.

– И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса, – прошептал Руднев.