Кормушин действительно находился в госпитале, когда какой-то незнакомый молодой человек в штатском передал ему записку от Руднева. Петр Семенович узнал почерк друга и его манеру письма, хотя и подивился неровности строк. Однако тон записки был таким тревожным – Дмитрий Николаевич просил немедленно, отложив любые дела, явиться к нему на Пречистенку, – что молодой человек списал сбивчивость почерка на волнение автора.

При прочтении записки присутствовала Екатерина Афанасьевна, пребывающая в свете всех последних происшествий в состоянии крайнего душевного возбуждения и готовая к новым невероятным событиям, кои, по ее разумению, были страшно интересными и захватывающими. Она тут же вызвалась ехать вместе с Петром Семеновичем, причем в такой решительной манере, что тот не смог ей отказать.

Руднев же девицы Лисицыной в своем доме не ожидал, потому встретил ее, вопреки приличиям, без сюртука и галстука. Его бледность, распахнутый ворот рубашки, неизменная перчатка и висевшая на перевязи рука сложились для барышни в образ, по своему романтическому флеру не уступающий Чайльд-Гарольду [62].

Дмитрию Николаевичу же, по чести сказать, было не до романтики. Простреленная рука у него остро болела, а от любого резкого движения накатывала слабость и кружилась голова, но пуще всего его мучило беспокойство о том, что где-то совсем рядом с ним и его друзьями ходит безжалостный убийца и, возможно, прямо сейчас готовит очередной удар.

– Петр, это сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев. Я прошу тебя ответить на все его вопросы с полной откровенностью, – без обиняков обратился он к Кормушину.

При упоминании должности Терентьева Петр Семенович переменился в лице и вскочил.

– Дмитрий! Да как ты мог?! – воскликнул он.

– Сядьте, господин Кормушин! – прикрикнул на него Анатолий Витальевич. – Сядьте и выслушайте меня! Если вы еще не поняли, вся студенческая революционная деятельность давно раскрыта и секретом для охранного отделения не является. Что до меня, так мне эти ваши игры в политику и вовсе были бы неинтересны, если бы не имели касательства к трем убийствам и двум покушениям. Думаю, вы хотите, чтобы убивший вашу невесту злодей был пойман, как и тот, кто второй день подряд вполне успешно палит по вашим друзьям? В таком случае проявите благоразумие и расскажите все, что вам известно. Предупреждаю, у меня нет ни времени, ни желания терпеть ваше ребячество. Если откажетесь отвечать здесь и сейчас, я арестую вас за препятствование дознанию, и мы будем разговаривать с вами в конторе сыскного управления. Кстати, мадмуазель Лисицына, вас это тоже в полной мере касается.

Слова сыщика и его резкий тон, а также хмурое лицо Руднева произвели на Кормушина отрезвляющее действие. Екатерина Афанасьевна же испуганно приложила ладонь ко рту, да так и замерла с распахнутыми от волнения глазами.

– Что вы хотите знать, господин сыскной надзиратель? – спросил Кормушин.

Вместо Терентьева вопрос задал Руднев:

– Петр, накануне Татьяниного дня ты говорил мне, что у вас там в кружке какие-то перемены. Арсений тоже намекал на какого-то нового человека. О чем была речь? Что за новый человек?

– Это началось четыре месяца назад, – начал рассказывать Петр Семенович. – Однажды после собрания все мы нашли у себя в карманах листовки с подписью «Малахия» [63]. И после еще несколько раз находили. Кто их подбрасывал, мы так и не выяснили. В этих листовках сперва зло и сатирично высмеивалась наша деятельность, как абсолютно бессмысленная и ни к чему не ведущая, а потом стали появляться указания на то, как и что делать правильно. Послания были написаны очень интересно. Мысли в них высказывались смелые и прогрессивные…

– Ваш Малахия, возможно, провокатор! Вы хоть сейчас это понимаете? – Терентьев счел необходимым остудить пылкую восторженность, в которую начал скатываться Кормушин.

– На самом деле, – возразил тот, – ни к чему такому Малахия не призывал. Ни к насилию, ни к террору. Он говорил лишь про необходимость объединения усилий разрозненных политических ячеек и системных акций гражданского неповиновения.

– Вы это тем расскажите, кто с Тверской не вернулся! – сухо оборвал Терентьев. – Так что там дальше с вашим Малахией? Вы узнали, кто это?

– Нет.

– Петр, скажи, а те листовки, что на лекции Дашкевича оказались, тоже дело рук Малахии? – спросил Руднев.

– Да, – признался Кормушин, – но мы тебе, Дмитрий, тогда не соврали, что не знаем, откуда листовки! Это уже позже выяснилось, когда Малахия в своем следующем послании про них упомянул.

Руднев кратко рассказал Анатолию Витальевичу о происшествии с прокламациями на лекции по международному праву.

– Про панихиду в Воскресенской церкви тоже все от Малахии узнали? – в свою очередь спросил Терентьев.

– Да. Мне так рассказывали. Сам-то я был в тюрьме, а Никитин у тебя, Дмитрий, отлеживался. Думаю, Малахия панихиду и заказал.

Руднев с Терентьевым переглянулись, и сыщик утвердительно кивнул в ответ на немой вопрос Дмитрия Николаевича.

– Петр, панихиду заказывал Коровьев. Церковная записка написана его рукой.

– Коровьев?!

– Да. И если здраво рассудить, то и прокламации Дашкевичу он мог подбросить. Он, в отличие от студентов, имел доступ к эссе и возможность их подменить. И на галерке, откуда вторую пачку скинули, он сидел.

– Да неужто этот… – присутствие Екатерины Афанасьевны удержало Кормушина от бранного слова, – этот негодяй устроил такое… Но зачем?!

– Затем, молодой человек, что он провокатор и доноситель на службе у охранного отделения, – объяснил Анатолий Витальевич. – Коровьев заморочил вам голову, вскрыл всю вашу организацию и сдал.

Кормушин переводил потерянный взгляд с сыщика на друга и обратно, потом неожиданно встрепенулся.

– Если Коровьев на службе у охранки, он точно не может быть Малахией. После разоблачения нашей организации провокатору незачем продолжать распространять листовки. А Малахия продолжает.

– Продолжает?! – в один голос переспросили Руднев и Терентьев.

Петр Семенович вынул из кармана сложенный вчетверо листок и отдал сыщику. Тот развернул и прочел многословное, пламенное воззвание к прогрессивной части студенчества продолжить борьбу. Внизу стояла подпись: «Малахия».

– Откуда это у вас? – задал вопрос сыщик, передавая листовку Рудневу.

– Вчера в университете от товарищей получил.

Дмитрий Николаевич пробежал листовку глазами.

– Белецкий, – обратился он к бывшему наставнику, в течение всего разговора безмолвно подпиравшему подоконник, – в моем столе лежит листовка с Семеновского кладбища, пожалуйста, принеси.

Белецкий все так же молча удалился и вернулся, неся бумагу.

Дмитрий Николаевич разложил обе прокламации на столе и несколько секунд внимательно разглядывал.

– Печатали в одной типографии, – наконец уверенно объявил он. – Заголовок не набранный, а отпечатанный линотипом. Видите, дефекты на буквах повторяются здесь и здесь? И наборщик один и тот же работал, характерное размещение абзацев и заглавных букв.

– Это подтверждает связь Малахии с листовками на лекции и дает зыбкий намек на его связь с кладбищем и убийством женщин, – заключил Терентьев. – Однако пока все это за уши притянуто! А с покушениями на бульваре и вовсе никакой ясности, – покачал головой сыщик. – Остается надеяться, что ваш друг Никитин видел того, кто в него стрелял, и расскажет нам, когда очнется.

– Арсений точно не разглядел убийцу, – возразил Руднев. – Он очень близорук. Очки потерял во время давки на Тверской, так что был без них, когда в него стреляли.

– Выходит, и тут пустышка, – помрачнел Терентьев. – Петр Семенович, вам есть что еще нам рассказать?

Кормушин отрицательно мотнул головой.

Сыскной надзиратель повернулся к притихшей Екатерине Афанасьевне.

– Госпожа Лисицына, не желаете ли вы нам что-нибудь поведать? Вы были подругой покойной Зинаиды Яковлевны. Может быть, по прошествии времени, успокоившись, вы что-нибудь вспомнили? Так часто бывает. В первый момент под воздействием сильных переживаний люди многое забывают, а потом память проясняется.

– Я ничего не знаю, – дрожащим голосом проговорила Екатерина Афанасьевна, – Зиночка мне ничего не говорила, только то, что ничего не может рассказать.

– Не может рассказать о чем? – осторожно продолжал выспрашивать Анатолий Витальевич.

– Ах! Ну откуда же я могу знать! Она чего-то боялась! Однажды даже расплакалась, когда мы с ней про библейских цариц заговорили. Право же, я ничего не скрываю!

Девица Лисицына едва не плакала, и Руднев в рыцарском порыве кинулся ей на защиту:

– Анатолий Витальевич, я прошу вас, оставьте Екатерину Афанасьевну! Разве вы не видите, как сильно она расстроена!

Сыщик хотел было ответить, но передумал.

– Ладно, – сказал он. – Екатерина Афанасьевна, Петр Семенович, я прошу вас немедля вернуться домой и носа оттуда не высовывать без моего разрешения. Вас сопроводят сыскные агенты… Имейте в виду, господа, – вас, Дмитрий Николаевич, это тоже в полной мере касается, – если я только узнаю, что кто-нибудь посмел меня ослушаться, я запру бунтаря в камере для его же безопасности.

Проводив гостей, Белецкий обнаружил, что Руднев ушел к себе в мастерскую. Нарушив обычные правила, бывший воспитатель вошел в нее, не испросив дозволения.

Дмитрий Николаевич сидел на полу среди разложенных рисунков и фотографий убитых женщин, здесь же лежала монография князя Волконского и расшифровка надписи с алтаря.

– Я что-то упускаю, Белецкий. Что-то очень важное… – пробормотал он, не отрывая взгляда от документов.

Белецкий озабоченно нахмурился.

– Может, если вы дадите себе отдохнуть, вам скорее придут в голову светлые мысли? Вы выглядите совершенно больным и измученным, Дмитрий Николаевич.

Руднев пропустил замечание Белецкого мимо ушей.

– Что тебе кажется самым странным в этих убийствах? – спросил он, подталкивая фотографии Белецкому.

Белецкий опустился на пол рядом с Рудневым.

– По мне, так в них все странно. Странно и жутко, – ответил он.

– И все же?

Белецкий пожал плечами.

– Ну, странное место… Сатанинское святилище. Склеп. Тюрьма. Заброшенный сарай.

– Что же в этом странного? Культовая обстановка. Скрытность, чтобы никто не помешал…

– Хорошо. – Белецкий отложил в сторону фотографии. – Тогда этот рисунок на теле. Оторопь берет при мысли, как он это делает!

Руднев попытался пожать плечами и тут же скривился от боли в простреленной руке.

– Странным является лишь то, что он наносит рисунок при таком положении тела. Сам по себе факт нанесения прижизненных или посмертных увечий жертвам не уникален, – сказал он, баюкая раненую руку.

– Вам виднее, – согласился Белецкий. – Тогда… Что?.. Цветы?.. Погребальные принадлежности?

– Нет, это тоже просто фетиш.

– У меня закончились варианты, – признался Белецкий. – Вы ведь что-то конкретное от меня хотите услышать?

– Странным является само убийство, – задумчиво проговорил Руднев.

– Я вас не понимаю. Вы в философском смысле?

– Нет, в прикладном. Представь себя на месте преступника…

– Не уверен, что хочу этого!

– Представь!.. Ты каким-то образом открываешь для себя тайное знание, магическую мудрость, которая способна даровать тебе бессмертие или что-то в этом духе. Ты находишь святилище и, возможно, создаешь новые. Ты выбираешь жертву для своего тайного ритуала, знакомишься с ней, выясняешь, какие цветы она любит, заказываешь их и, наконец, заманиваешь жертву в святилище для совершения таинства… Ты приступаешь к ритуалу… Красавица обнажается… Ты укладываешь ее на алтарь, украшаешь цветами и начинаешь наносить сложный рисунок. Это долгая и кропотливая работа, требующая от тебя полной сосредоточенности… А потом ты берешь и просто душишь ее. Вот так грубо и вульгарно уродуешь прекрасное тело, которое только что старался довести до совершенства! Это как будто ты писал на холсте что-то восхитительное и сложное, а потом просто выплеснул на рисунок краску и размазал! Тебе не кажется странным такой поступок?

Белецкий смотрел на бывшего воспитанника с нескрываемой тревогой.

– Если честно, мне кажется, что вы бредите! Вам нужно лечь в постель…

– Белецкий! Ну включи же ты воображение!

– Я таким буйным воображением, как вы, не наделен, – возразил Белецкий и добавил после непродолжительной паузы: – Если рассудить, то вы, пожалуй, правы. Странно завершать все эти изысканные па такой грубостью, как удушение… Но какой из этого вывод?

– Пока не знаю, – сказал Руднев. – Мне нужно подумать еще.

Катерина вернулась домой и сразу заперлась у себя в комнате. Сердце ее колотилось так, что, казалось, было готово разорваться. Ах, слава богу, Дмитрий Николаевич защитил ее от этого ужасного полицейского чиновника! И почему он только знается с такими чудовищными людьми, как Терентьев и Дракула! Наверное, подумала Катерина, это так положено, чтобы рыцаря в белых одеждах сопровождали злые демоны, ну, чтобы там всячески его искушать и пытаться увести с праведного пути великих подвигов. А все потому, что белый рыцарь недостаточно крепок духом, не то что черный! Хотя до чего же он хорош, этот белый рыцарь, особенно без сюртука!

Впрочем, к чему было думать о белом рыцаре, когда в кармане у нее лежала записка от черного, переданная ей утром глумливо ухмылявшейся кухаркой! Значилось в этой записке нечто такое, от чего у Катерины захватывало дух и сладко сосало под ложечкой.

Барышня вынула заветный листок и в сотый раз перечитала волнительные строки:

Прекрасная Катрин! Позвольте мне без мещанской пошлости и старомодного снобизма просто называть вас этим именем! Вы дали согласие отправиться со мной, и, если в вас еще не угас интерес и вы готовы довериться мне, я буду ждать вас в семь вечера на углу улицы Солянка и Большого Спасоглинищевского переулка. Вам должно понимать, что, если вы хотя бы намеком сообщите кому-нибудь о нашей встрече и тем более о ее цели, то подвергнете мою жизнь серьезной опасности. Я не смею настаивать на соблюдении вами тайны, поскольку понимаю, что вы можете опасаться за себя, но доверяюсь вам и надеюсь на конфиденциальность нашей встречи. Если вы станете опаздывать более чем на четверть часа, я буду знать, что вы изменили свое решение, в чем ни в какой мере не посмею вас упрекнуть. Однако надеюсь, что наша встреча состоится. Ваш Григорий.

Катерина и не могла представить, что революция – это такое романтическое дело и делают ее такие восхитительно учтивые и благородные люди! Никто и никогда, кроме Григория – конечно же, она будет называть его только так! – не вручал ей в руки свою безопасность и даже саму жизнь, и при этом столь великодушно заранее прощал ей женскую слабость, толкающую на предательство! Ее даже немного покоробило это его предположение, что она из робости откроет кому-нибудь их тайну. Никогда! Одно уж понимание того, что тайна эта объединяла их крепче, чем любая иная известная Катерине связь, заставила бы ее скорее умереть, чем кому-нибудь проговориться.

Да, собственно, и кому ей было проговариваться? Маменьке и батюшке? Так это в любом случае делать было никак нельзя, поскольку они бы просто заперли прогрессивную девицу Лисицыну, а то и отправили бы в деревню к маменькиным родственникам.

Дмитрию Николаевичу или Петру Семеновичу? Это тоже ни за что! Тем более после того, как эти двое так трусливо вели доверительную беседу с полицейским. Нет! Пусть они уж после узнают, насколько Катерина оказалась смелее их, мужчин!

До семи вечера оставался час. Катерина выбрала свое любимое серое платье, слегка поношенное, но очень уж выгодно подчеркивающее ее голубые глаза. Приколола к нему свой самый изящный воротничок, не вязаный, а взаправду купленный в галантерее – подарок покойной Зинаиды, и скрепила его агатовой бабушкиной камеей. После уложила так и сяк свои пышные волосы, решив в конце концов, что уместнее и благороднее всего будет просто заплести их в косу. Затем выскользнула в прихожую, ухватила шубку, платок и тихо, будто мышка, выбежала на улицу.

На перекрестке Солянки и Большого Спасоглинищевского переулка в стороне от фонаря стоял одинокий крытый экипаж. Катерина робко поравнялась с ним и услышала знакомый голос:

– Катрин, я был уверен, что вы придете.

Рагозин вышел из коляски и, вместо того чтобы предложить ей руку и помочь подняться на подножку, легко, словно пушинку, подхватил на руки и внес в экипаж.

Их губы снова оказались совсем близко, и снова он легко, едва касаясь, поцеловал ее.

– Григорий! – прошептала она, трепеща.

Рагозин приказал вознице трогать. На этот раз он не стал отстраняться, тем более что и сделать это в двухместной коляске было затруднительно, и даже не убрал рук с ее плеч.

– Я волновался, что ты не придешь!

От этого внезапного перехода на «ты» у Катерины и вовсе закружилась голова.

– Как я могла не прийти после твоего письма! Куда мы едем?

– Тебе уже надоело мое общество?

– Нет, что ты! Наоборот! Я бы так и ехала с тобой целую вечность!

– Правда? Ты готова провести со мной вечность, Катрин? – Глаза его демонически сверкнули в свете промелькнувшего фонаря. – Ты понимаешь, как это долго – вечность?

– Да! Да! – исступленно прошептала Катерина, ее охватил жар и трепет, который она никогда ранее не испытывала. – И я хочу быть с тобой!

– Да будет так! – торжественно проговорил он. – Я подарю тебе вечность! Ты веришь мне?

Он сжал ее в своих объятьях, невероятно сильных и жарких, и припал к ее губам теперь уже страстно и одержимо. Их поцелуй был таким долгим, что Катерине едва хватило дыхания.

– Да! – не помня себя от вожделения, прошептала Катерина. – Я верю тебе! Верю, как никому и никогда не верила!

– Тогда ничего не бойся! – прошептал ей на ухо Рагозин и снова жадно впился в ее губы.

Крытая коляска мчалась по темным улицам вечерней Москвы. Куда она увозила девицу Лисицыну, та не знала. Да и зачем ей было это знать! Лишь одно она понимала с абсолютной для себя ясностью: прекрасный, словно взбунтовавшийся ангел, Рагозин похищал ее из скучной, нудной жизни, в которой она до сего дня пребывала, и увлекал в свой непостижимый и неизведанный прекрасный мир.