Оставив девицу Лисицыну в госпитале при раненом Никитине и распрощавшись с Кормушиным, Дмитрий Николаевич вернулся домой в обществе Белецкого, которому поведал о третьем убийстве.

– Вы рассказали Анатолию Витальевичу о святилище в университете?

– Не успел. А что тебе сказал букинист?

Белецкий пожал плечами.

– Пока ничего конкретного, лишь то, что шифр, по его мнению, относится к какому-то там семейству шифров Фоскари́ и что он поработает над ним. Велел зайти ближе к вечеру.

Дома Дмитрия Николаевича ждала записка от Терентьева, где говорилось, что сыщик хотел бы встретиться с ним завтра утром и закончить прерванный разговор. Руднев предполагал, что их беседа получится неприятной: Анатолий Витальевич не только не одобрит безрассудную вылазку, но и скрытностью Руднева будет крайне недоволен. Дмитрий Николаевич и сам уже корил себя за то, что вовремя все не рассказал сыскному надзирателю. Во-первых, получалось, что он обманул доверие сыщика, чего совсем не хотел, а во-вторых, и это тяготило его куда больше, он подозревал, что ранение друга было продолжением истории с каменной мышеловкой. Вероятно, расскажи Руднев о ней Терентьеву раньше, тот смог бы предотвратить несчастье.

Впрочем, в чем заключалась предполагаемая им связь между событиями минувшей ночи и ранением друга, Руднев понять не мог. Чем дольше он пытался в этом разобраться, перебирая в голове все относящиеся к делу факты, тем более спутанной виделась общая картина преступлений. Логика событий ускользала от его понимания. Дмитрий Николаевич чувствовал, что упускает нечто важное, одним махом объяснившее бы суть и внутренние причины цепочки трагических событий последних дней. Он словно рассматривал художественное полотно со слишком близкого расстояния и не мог различить изображение среди отдельных мазков краски.

Вечером Руднев с Белецким пешком отправились к магистру эзотерических наук. По дороге Дмитрий Николаевич в который раз прокручивал в голове обстоятельства трех убийств, пытаясь ухватить какую-то не дающую ему покоя мысль.

– Почему все три убийства такие разные? – высказал он вслух вопрос, беспокоящий его сильнее остальных.

– Вы думаете, что убийств было всего три? – спросил Белецкий.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто подумал, что их могло быть и больше, просто о прочих нам неизвестно. Все святилища обнаружились в скрытых местах. Возможно, где-то есть и другие, на которые пока никто не наткнулся и не нашел трупы.

Руднев остановился, рассеянно глядя сквозь Белецкого.

– Вот оно! – воскликнул он, поймав наконец ускользающую до этого момента идею. – Ты прав! И я, кажется, знаю, как проверить твое предположение!

Не вдаваясь в объяснения, Дмитрий Николаевич свернул к цветочному магазину господина Буше.

– Снова вы, господа? – изумился цветовод.

– Скажите, были ли у вас до лилий и гвоздик похожие анонимные заказы? Так, чтобы много цветов и чтобы мальчишка забирал, – без предисловий спросил Дмитрий Николаевич и для убедительности добавил: – Господин Буше, речь идет об убийствах. Извольте ответить.

Оторопевший владелец магазина растерянно уставился на странных посетителей.

– Вы дадите ответ нам или пригласить полицию? – подбодрил его Белецкий, на этот раз к лицедейству не расположенный.

– Подождите, господа! – засуетился господин Буше и принялся торопливо листать свои записи в гроссбухе. – Кажется, что-то такое было… Ах, ну вот же!.. Заказ на гортензии. Я отлично помню, это были бесподобные розовые гортензии! Во всей Москве этот сорт можно приобрести только у меня…

– Когда это было? – перебил цветовода Руднев.

– Аккурат двадцатого января…

– Были ли еще подобные заказы?

– Нет, ничего такого… А что вы там про убийство говорили, молодой человек?..

– Спасибо, господин Буше! – Дмитрий Николаевич удовлетворять любопытство цветовода был не намерен.

Когда они вышли на улицу, Белецкий спросил:

– Вы думаете, эти цветы тоже заказывал убийца? Значит, где-то лежит тело еще одной несчастной?

– Заказывал наверняка тот же человек, но в первый раз убийства могло и не произойти. Похоже, Терентьев был прав, когда предположил, что безумец сорвался с цепи и от ритуала перешел к убийствам.

– Но почему вы думаете, что ритуал изначально не включал в себя убийство?

– В монографии князя Волконского были всякие намеки на ритуалы, но жертвоприношения нигде не упоминались.

– Последователь мог развить учение своего учителя!

– Мог, но человек, поклоняющийся смерти, не стал бы душить жертву, это слишком некрасивая смерть.

– Только не говорите мне, что вы способны увидеть во всем этом какую-то эстетику!

– Я не способен, а вот убийца – возможно.

С этими словами Руднев вошел в магазин Ираклия Семеновича Вершинина.

Магистр эзотерических наук встретил их как старых друзей.

– О! Господин Руднев! Господин Белецкий! Проходите! Мне есть что вам рассказать! – возбужденно приветствовал он вошедших, запирая дверь на ключ и вешая на нее табличку «Закрыто».

– Вам удалось разгадать шифр? – спросил Руднев.

– Да, – самодовольно заявил библиофил, – но, скорее всего, полученный мною результат не совсем отвечает вашим ожиданиям.

– То есть?

– Полученный в результате расшифровки текст – сам по себе загадка, – пояснил Ираклий Семенович.

Они прошли к одному из читательских столов, Руднев и Белецкий сели в предложенные кресла, и почтенный магистр эзотерических искусств, приосанившись и приняв лекторскую позу, принялся за объяснения.

– Как я и предполагал, это оказался один из классических средневековых шифров, широко используемый эзотериками семнадцатого века. Так называемый шифр Фоскари́. Он не так сложен, если знать его принцип, а главное, не требует ключа. Простота шифра компенсировалась иносказательностью зашифрованных им документов. Не зная контекста, практически невозможно разгадать заложенную в них суть.

– Так что там написано? – нетерпеливо спросил Дмитрий Николаевич.

– Извольте! – Вершинин нацепил очки и прочел свои записи, сделанные в изрядно потрепанной тетради:

Во главу угла узримши тремя ликами, возвестившими трех из четырех, и во их славу принявши покой. Сокровенную тайну, четвертым ликом возвещенную, ликующую и властвующую, почитай во втором углу, уготовившись к вечности, принявши ее одежды как свои, в третьем углу. Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись. И в пятом углу войдешь в тишину будто на время, но воистину, войдя во врата, сохранив свой храм, подобно исходную силу дарящим, ожидавшим за седьмой печатью.

Руднев с Белецким растерянно переглянулись.

– И что, по-вашему, все это может значить? – разочарованно спросил Дмитрий Николаевич, в глубине души он очень надеялся, что расшифровка текста с алтаря приблизит их к разгадке убийств.

– Вы сильны в богословии, молодой человек? – Библиофил величественно снял очки, протер и снова водрузил на нос.

Руднев пожал плечами.

– По крайней мере, я учил Закон Божий в гимназии и церковное законоведение в университете.

– Отлично! Значит, об Откровении Иоанна Богослова представление имеете. Помните, с чего там все начинается?

– С послания семи церквям.

Вершинин замахал руками.

– Не до таких подробностей, Дмитрий Николаевич! Так сказать, в более обывательском представлении все начинается с семи печатей. Первые четыре из них – появление четырех всадников Апокалипсиса, про которых знают даже невежды. После этого страдальцы за веру облачаются в белые одежды – это пятая печать. Далее, после снятия шестой печати происходят всевозможные природные катаклизмы, а по ходу дела ангелы отмечают праведников, чтобы отделить их от грешников. Ну и, наконец, седьмая печать – «как бы на полчаса» наступает затишье перед последующими событиями. Так вот, мне кажется, что в вашем документе изложены те же самые события, но в какой-то странной интерпретации.

Руднев взялся перечитывать расшифрованный текст, комментируя по ходу:

– Во главу угла узримши тремя ликами, возвестившими трех из четырех, и во их славу принявши покой… «Трех из четырех» – это первые три всадника, о которых возвещает Тетраморф тремя своими ликами. Дальше, …Сокровенную тайну, четвертым ликом возвещенную, ликующую и властвующую, почитай во втором углу, уготовившись к вечности… – «сокровенная тайна», возвещенная четвертым ликом, – это, по всей видимости, смерть, то есть четвертый всадник. …Принявши ее одежды, как свои, в третьем углу… – это про пятую печать. После, …Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись… – ну, тут разве что про гнев, свиток и запечатленный знак подходит под шестую печать, зато в конце снова очень похоже: …И в пятом углу войдешь в тишину будто на время, но воистину, войдя во врата, сохранив свой храм, подобно исходную силу дарящим. И прямая отсылка – …ожидавшим за седьмой печатью.

– Вот! – Магистр эзотерических искусств торжествующе потер руки. – Не правда ли, это замечательный ребус!

– Несомненно, – скептически отозвался Белецкий и спросил: – И больше там ничего не было?.. Более понятного в практическом плане.

– Увы, Фридрих Карлович! Подобные тексты никогда и не бывают, как вы выразились, «понятными в практическом плане». Они для посвященных.

Тем временем Руднев вновь и вновь перечитывал текст.

– Вы нам очень помогли, Ираклий Семенович. Спасибо! – несколько отстраненно сказал он, будто его занимали какие-то совсем иные мысли.

– Что ж, был рад помочь! Не забудьте, что вы обещали мне все рассказать, когда дело будет окончено, – напомнил магистр эзотерических искусств.

Домой Руднев решил вернуться на извозчике. Когда они сели в сани, Белецкий спросил:

– У меня сложилось впечатление, что вы что-то поняли из всей этой тарабарщины по мотивам Апокалипсиса?

– Не то чтобы понял, – признался Руднев, – скорее утвердился в предположении… Видишь ли, Зинаида Яковлевна говорила мне про седьмую печать. Петр еще предположил, что это что-то из декадентства… Теперь я думаю, что она упоминала печать из этого текста, то есть в какой-то мере оказалась посвящена в тайны Волконских и Ван-Берзеньша. Посвятить в них ее мог только убийца, значит, она была с ним знакома. И я склоняюсь к версии, что это кто-то из университета. Слишком уж многое в этой истории с альма-матер связано… Понимаешь, Белецкий, что это значит? Убийца совсем рядом. И это меня беспокоит.

Утром следующего дня в особняк Руднева примчался Кормушин с двумя новостями: одной обнадеживающей, а второй тревожной. Первая заключалась в том, что Никитин пережил ночь, и состояние его доктор назвал хоть и тяжелым, но стабильным. Вторая – о том, что Павла Алексеевича Некрасова отстранили от должности ректора, и на следующую неделю назначен совет университета для формирования списка кандидатов на должность нового главы университета.

Руднева известие о Некрасове не порадовало. Он считал его хорошим ректором и, кроме того, подозревал, что грядущие перемены, какими бы они ни были, лишь подстегнут университетскую смуту. Однако долго обсуждать все это у него времени не было, ему предстояла встреча с Терентьевым.

По заведенному правилу Дмитрий Николаевич и Анатолий Витальевич встретились на Пречистенском бульваре.

Первым делом Руднев как на духу рассказал про их с Белецким вылазку в особняк Волконской. Терентьев отреагировал еще жестче, чем предполагал Дмитрий Николаевич.

– Я ошибся, дозволив вам принимать участие в этом деле, – сухо и холодно заявил сыщик. – Вы, господин Руднев, хоть и почти дипломированный юрист, но по сути – избалованный мальчишка. Вам все это игра, забава для вашего, признаться, незаурядного ума, на обаяние которого я, дурак, поддался. У вас в голове Вальтер Скотт, а у меня на руках три убитых женщины, одна из которых – невеста вашего друга, пятнадцать погибших демонстрантов и ваш подстреленный Никитин, который того гляди преставится. Не о чем нам более говорить! Если мне потребуются ваши показания, я обращусь к вам, а засим честь имею откланяться.

– Анатолий Витальевич, простите! Я не должен был скрытничать! Это было и глупо, и нечестно! Обещаю, что более подобного не сделаю! Прошу вас, позвольте мне участвовать в расследовании и далее! – взмолился Руднев. – Даже если вы окончательно решили меня отстранить, хотя бы выслушайте! Мне удалось еще кое-что узнать.

И Руднев рассказал про расшифрованный текст и про заказ цветов за несколько дней до смерти Зинаиды Яковлевны. Последняя информация Терентьева особенно заинтересовала.

– Получается, он начал не с девицы Линд, а раньше, и сколько всего на его совести трупов, нам не известно.

– Если бы пропали курсистки, вы бы о них знали, – осторожно высказал предположение Дмитрий Николаевич, который подозревал, что хотя Терентьев и продолжил с ним беседу, намерения отстранить его от дела пока не изменил.

– Этот ненормальный, как нам известно, и гулящими не брезгует, – огрызнулся Терентьев. – Вы себе и представить не можете, сколько их бесследно пропадает, и никто не спохватывается.

– Может, он сперва не убивал, а только рисовал змея на их теле? Если это так и если верно, что жертвы были с ним знакомы, кто-то из курсисток наверняка знает, кто он.

– Допустим. И что вы мне предлагаете сделать? Всех слушательниц высших курсов раздеть донага и ту, у которой обнаружатся шрамы, допросить на предмет ее личных знакомств?.. Это только у вас, Дмитрий Николаевич, все так легко и просто! Хочешь – в университетский корпус вламывайся, а хочешь – девиц раздевай!

Руднев вспыхнул.

– Анатолий Витальевич! Я раскаялся и извинился! Чего вы еще от меня ожидаете?! Я не могу поменять уже содеянного!

Терентьев промолчал.

– У меня тоже есть новости, – наконец заговорил он. – Во-первых, о Коровьеве. Ваш факультетский инспектор – настоящий фантом. Человек из ниоткуда, без прошлого, без семьи, без связей. Где родился, где учился – ничего неизвестно.

– Как такое может быть?

– Невелика хитрость! Назвался человек другим именем, переехал на новое место, все былые знакомства оборвал, документики фальшивые справил, очки нацепил, куафюру на другой бок зачесал, усы с бородой отпустил, ну, или, наоборот, сбрил. Поди узнай его после этого! Наша контора подобных ловкачей иной раз годами отыскать не может.

– Вы думаете, должность факультетского инспектора занимает скрывающийся от закона преступник или беглый каторжник?

– Это вряд ли. Скорее, ее занимает преступник или каторжник, завербованный специальными службами. Так сказать, негодяй отрабатывает свои грехи доносительством.

Руднев обалдело уставился на сыскного чиновника.

– Коровьев – информатор? – наконец смог выговорить он.

– Вероятнее всего.

– И у Рагозина с ним какой-то уговор…

– Судя по вашему рассказу, Коровьев его шантажирует. Если все так, это объясняет, откуда у охранного отделения список студентов-активистов. Похоже, Дмитрий Николаевич, вы не ошиблись, записав Рагозина в предатели.

Признание его правоты Руднева не порадовало, поскольку в этот момент до него дошло, что сотрудничество с властями – не преступление, а значит, никакого законного наказания Рагозин за свою подлость не понесет. От осознания такой вопиющей несправедливости у Дмитрия Николаевича кровь застучала в висках, а рот наполнился горечью.

Анатолий Витальевич догадался о буре, бушующей в душе молодого человека.

– Дмитрий Николаевич, будет вам, – участливо проговорил он. – Мы с вами живем в непростое время. У нас нынче все не так, как на ваших картинах, где герой – он герой, а злодей – злодей, и никаких разночтений. Ни вам, ни мне этого не поменять, как бы нам этого ни хотелось. Единственное, что вы можете и должны сделать, это удержать ваших друзей от опрометчивых поступков.

– Вы давеча сказали «во-первых», – голос Руднева прозвучал натянуто, он силился избавиться от мерзостного ощущения, которое вызывала в нем необходимость принятия безнаказанности действий Рагозина. Этот человек второй раз на его памяти уходил от заслуженной кары. – Что во-вторых?

– Во-вторых, выяснилось, что в чаше из Сергиево-Елизаветинского приюта действительно было вино, а в нем – сок белладонны. Доза в объеме кубка не смертельная, но достаточная для того, чтобы обездвижить и даже лишить сознания взрослого человека.

Руднев воскресил в памяти отчет патологоанатома.

– Странно, – заметил он, – ни в желудке жертвы, ни в ее крови следов яда не обнаружилось.

– Мне тоже это показалось странным, – согласился сыскной надзиратель. – Я попросил перепроверить. Доктор утверждает, что жертва белладонну не принимала. Я вижу только одно объяснение…

Анатолий Витальевич не договорил. Его внимание привлек экипаж, поравнявшийся с ними и сбавивший ход. Выработанный годами службы инстинкт предупредил сыщика об опасности за мгновение до того, как она воплотилась в реальность. Терентьев с силой толкнул Руднева, сбивая с ног. В тот же миг прогремел выстрел. Экипаж сорвался с места и понесся вдоль бульвара. Раздались испуганные крики прохожих. Сыщик выхватил револьвер и дважды выстрелил вслед удаляющейся коляске, но она, не сбавляя хода, мчалась вперед. Стрелять далее было бессмысленно и небезопасно для людей, в панике мечущихся по бульвару.

Терентьев повернулся к Дмитрию Николаевичу. Тот, ошалело озираясь, сидел в сугробе и зажимал левую руку выше локтя.

– Вы ранены?

Анатолий Витальевич насильно разжал пальцы пребывавшего в ступоре молодого человека. Пробитый в двух местах рукав пропитался кровью.

– Что это было? – заикаясь на каждом слове, спросил Дмитрий Николаевич.

– Да черт вас знает, Руднев! – в сердцах воскликнул Терентьев. – Сами мне объясните, в какую историю вы со своими друзьями умудрились влипнуть!

Открывшая дверь рудневского особняка горничная испуганно взвизгнула. На пороге стоял молодой барин, помертвелый, с окровавленным рукавом. Его поддерживал под руку хмурый полицейский чиновник, вломившийся в честный благородный дом несколько дней назад.

– Замолчи! – прикрикнул на нее Терентьев, помогая Дмитрию Николаевичу войти. – Белецкого зови!

Звать Белецкого необходимости, впрочем, не было, он вышел на шум и, увидев раненого Дмитрия Николаевича, кинулся к нему.

– Вели Кондратию немедленно ехать за доктором, – приказал он горничной, усаживая Руднева на банкетку.

– Не нужен мне доктор, – кривясь от боли, возразил Руднев. – Брось суетиться, Белецкий! Царапина же…

Оставленные Дмитрием Николаевичем на полу кровавые пятна лишали последнее утверждение значительной доли убедительности.

Белецкий с Терентьевым принялись стягивать с молодого человека пальто.

– Что произошло? – спросил бывший воспитатель.

– В него стреляли на бульваре из экипажа, – объяснил Терентьев.

– А может, это в вас стреляли, – шипя и морщась, возразил Руднев. – У вас врагов должно быть куда как больше моего…

Белецкий после этого вопроса неожиданно замер и посмотрел на брошенное на пол пальто.

– Дмитрий Николаевич, – тоном, не терпящим возражений, объявил он, – стреляли в вас, и уже дважды!

– Ты о чем?

– Вчера на Никитине ваше старое пальто было. Я велел его ему выдать, потому что шинель Арсения Акимовича после Тверской в негодность пришла, – объяснил Белецкий. – Никитин такой же щуплый, как вы, и почти одного с вами роста. Его за вас немудрено принять, тем более что вышел он из вашего дома…

Руднев растерянно переводил взгляд с Белецкого на Терентьева.

– Так это из-за меня Арсения подстрелили? – потрясенно спросил он.

– Вы не о том думаете, Руднев! – рявкнул на него Анатолий Витальевич. – Вопрос в том, кто и почему пытается вас убить. Вы уверены, что все мне рассказали?

Дмитрий Николаевич кивнул:

– Клянусь вам! Я ничего от вас не скрываю!

– А про кружок и все эти революционные бредни ваших друзей?

– Я сам практически ничего не знаю. Они мне не рассказывают!

– Значит, расскажут мне, – отрезал Терентьев.

Он достал записную книжку, выдрал из нее листок и протянул Рудневу вместе с карандашом.

– Сможете написать записку для Кормушина? Его нужно немедленно вызвать сюда к вам. Знаете, где он может быть? Я отправлю за ним.

– Он должен быть в университете или в госпитале у Никитина.

Руднев потянулся за карандашом, но, заметив, что перчатка перепачкана в крови, прежде чем взять его, сдернул ее зубами, обнажив уродливые шрамы на руке.

– Извините, – буркнул он, заметив, как Терентьев, невольно поморщившись, отвел взгляд, и добавил уже встревоженно: – Только передайте эту записку как-то так, чтобы у Кормушина не возникло никаких подозрений. Он после ареста шарахается полиции, и неизвестно, что вытворит, если испугается.