Вернувшись домой, Дмитрий Николаевич засел за расшифровку надписей с черного алтаря. О шифрах он не имел практически никакого представления, но богатая библиотека Рудневых изобиловала книгами самыми разными, в том числе и по тайнописи. Перепробовав все найденные способы дешифровки, Дмитрий Николаевич был вынужден признать, что загадка ему не по зубам.

– Нам нужен специалист! – устало произнес он, перечеркивая очередной столбец букв и цифр. – Возможно, это вообще какой-то уникальный шифр или здесь нужен ключ, которого у нас нет.

Они с Белецким находились в библиотеке. Бывший наставник завис на стремянке, выискивая что-то на верхних полках.

– И где мы возьмем специалиста по сатанинской латыни? – спросил он, не отрываясь от своего занятия.

Руднев на мгновение задумался.

– Как мне сразу в голову не пришло! – воскликнул он. – Магистр эзотерических искусств!

Белецкий скептически покачал головой.

– Идея, конечно, хорошая, но нам придется объяснить, откуда у нас этот шифр.

– Скажешь как есть, что дело касается полицейского расследования и открыть информацию ты не можешь. Пообещай, что, когда все закончится, мы ему все расскажем.

– Из слов «скажешь» и «пообещай» я делаю вывод, что мне придется идти к букинисту одному. А вы что собираетесь предпринять? После давешней экспедиции я опасаюсь оставлять вас одного, – без тени улыбки заявил Белецкий.

– Мне нужно выяснить, как во всем этот замешан Рагозин. Расскажу Петру и Арсению про разговор, который мы вчера услышали. Если Рагозин информатор, им нужно знать. Надеюсь, они мне помогут его разоблачить.

Разговор с Кормушиным и Никитиным вышел сложным. Оба участника революционного кружка сперва ни в какую не хотели верить подозрениям Руднева и пытались найти иные объяснения происшедшему, но постепенно были вынуждены согласиться, что версия Дмитрия Николаевича является все-таки самой вероятной. Тайные дела с Коровьевым, избежание ареста как до демонстрации, так и после нее – все это складывалось в совсем некрасивую, но очевидную картину.

– Нужно предупредить остальных, – решительно заявил Кормушин. – Мы не можем у тебя дольше прятаться, Дмитрий. Если Григорий провокатор, все наши товарищи в опасности.

Скрепя сердце Руднев не стал возражать.

– Будьте осторожны, – не на шутку тревожась за друзей, попросил он. – Рагозин опасен! Возможно, даже еще опаснее, чем мы думаем!

Тут вошел слуга и сообщил Дмитрию Николаевичу, что к нему посетитель, представившийся Терентьевым Анатолием Витальевичем. Руднев заволновался. По негласному уговору Терентьев не должен был появляться в его доме, и уж если сыскной надзиратель решился на это, то, по всей видимости, у него были какие-то очень серьезные причины.

Увидев суровое лицо Терентьева, молодой человек понял, что не ошибся.

– Собирайтесь, Дмитрий Николаевич, – сухо велел сыщик. – Поедемте со мной. У нас третье убийство.

В этот раз местом преступления оказался заброшенный лодочный сарай на Путяевских прудах в Сокольниках. Страшную находку сделали двое мальчишек, пробравшихся туда из любопытства.

Когда сыскной надзиратель с Рудневым приехали на место, пострелята, более возбужденные, нежели напуганные, перебивая друг друга, рассказывали о случившемся околоточному, очевидно теряющему терпение от их споров и избыточных подробностей, к делу совершенно не относящихся.

Анатолий Витальевич и Дмитрий Николаевич прошли по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Околоточный, перепоручивший болтливых свидетелей хмурому седому городовому, присоединился к ним и принялся докладывать, заглядывая в свои записи.

– Ваше благородие, тело обнаружено между десятью и одиннадцатью часами утра Фролом Семеновым и Иваном Рыловым, десяти и двенадцати лет соответственно. Никого на месте преступления они не видели, но следы от дорожки до сарая уже были. Поэтому-то они туда и полезли. Убитая – девица Ильина Марья Карповна, двадцати трех лет от роду, желтобилетница. По желтому билету, найденному при ней, собственно, личность-то и установлена. Предположительно, как и в прошлые разы, имело место удушение. Душили, по всей видимости, струной.

– Гулящая? Странно, до этого курсистки были, – пробормотал Терентьев и вошел в сарай.

Руднев прошел следом.

Помещение было холодным и полутемным. Едва глаза Дмитрия Николаевича стали привыкать к полумраку, его ослепила магниевая вспышка.

– Черт! – выругался Терентьев, тоже прикрывший глаза рукой. – Подождите вы! – сердито приказал он фотографу.

Руднев осмотрелся, увидел красные письмена на стенах, змея на потолке и сколоченный из досок алтарь посредине, на котором, раскинувшись, лежало обнаженное женское тело. Голова покойницы была повернута в сторону двери. Густо накрашенное лицо посинело так, что этого не могли скрыть ни румяна, ни пудра. Губы со смазанной помадой почернели, язык вывалился. В вылезших из орбит глазах застыл бесконечный ужас.

На несколько секунд Руднев оцепенел, после попятился и нетвердым шагом вышел за дверь. Терентьев поспешил за ним.

Бледный как полотно Дмитрий Николаевич стоял с закрытыми глазами, опираясь рукой о стену.

– Простите, ради бога! Я как-то забыл… – засуетился сыщик и подхватил молодого человека под локоть. – Вам плохо? Может, доктора позвать?

Руднев слабо отмахнулся.

– Ничего… Сейчас пройдет… Но я не смогу туда зайти, пока она там.

– Тогда подождите в экипаже.

Через полчаса тело увезли, и Дмитрий Николаевич вернулся на место преступления.

– Здесь все не так, – заявил он, оглядываясь.

– В каком смысле? – уточнил Терентьев.

– Обстановка. Личность убитой. Положение тела. Отсутствие рисунка на теле… Я ведь правильно успел рассмотреть? Рисунка не было?

– Да, не было, – подтвердил Терентьев. – А что не так с обстановкой? Такое же святилище.

– Святилище, да, но антураж незаконченный. Нет чаши, нет цветов. И вот… – Руднев указал на сваленную в углу кучу хлама, источающую отвратительный могильный запах. – Это снова похоронная утварь из разграбленных усыпальниц, но ею, очевидно, не воспользовались.

– А как, вы предполагаете, ею должны были воспользоваться?

– Как декорациями. Чтобы наполнить святилище атмосферой смерти.

– Может, злодею запаха хватило? – фыркнул Терентьев. – Ну допустим, все это для антуража, но ведь в склепе Ван-Берзеньша тоже никаких декораций не было.

– Может быть два объяснения, – предположил Руднев, – во-первых, у нас нет уверенности, что в склепе произошло убийство. Вы ведь там совсем никаких следов не нашли. Во-вторых… – Дмитрий Николаевич запнулся, вторая идея пришла ему в голову в связи с находкой в особняке Волконской, о вылазке в который он Терентьеву пока не сообщил, да и, сказать по чести, не знал, как теперь рассказать. – Во-вторых, возможно, склеп сам по себе уже достаточный атрибут смерти, а здесь и в Бутырской тюрьме прямой связи со смертью нет.

– Не считая трупов, – пробормотал Анатолий Витальевич.

Руднев покачал головой.

– С трупами совсем все непонятно, – продолжил он свои рассуждения. – В двух случаях – курсистки. Здесь – проститутка. У первой на теле полный рисунок, но она найдена не в святилище. Вторая – на алтаре, но рисунок только начат. Третья – тоже на алтаре, но без рисунка. Общее – только смерть от удушения.

– И то, что это молодые женщины, – добавил Терентьев, потер подбородок и предположил: – Может, вы чересчур усложняете, Дмитрий Николаевич? Вы считаете, что в действиях убийцы должна быть четкая закономерность, но, собственно, с чего у вас такие ожидания? Допустим, первоначально наш убийца имел определенный сценарий: девица благородного или мещанского происхождения, он каким-то образом завлекает ее в свое логово, опаивает, рисует на ней змея, душит, хоронит под цветами, убирает улики с места преступления. В первый раз все прошло по задуманному, а потом что-то помешало его планам. Допустим, в Бутырке его кто-то спугнул?

– Тогда бы он вряд ли стал душить жертву, – заметил Руднев. – Это слишком долгий способ убийства для такой ситуации. Стукнул бы чем-нибудь в висок посильнее, и конец.

– Так может, у него ничего подходящего под рукой не оказалось, – возразил Терентьев и продолжил: – Есть и еще одно объяснение. Душегуб мог войти во вкус, так сказать. Все эти мистические прелюдии ему стали не нужны. Это и выбор последней жертвы вполне объясняет. Гулящую куда как проще найти и завлечь, чем порядочную и образованную девицу.

Руднев снова подумал про особняк Волконской.

– А если убийца выбирал курсисток, потому что был с ними знаком? Может, все это как-то связано с университетом?

Терентьев заметил на лице молодого человека замешательство.

– Чего вы недоговариваете, Руднев? – спросил он, нахмурившись. – Вы совершенно не умеете врать! Выкладывайте!

Дмитрий Николаевич уже собрался покаяться в ночном предприятии, но тут в сарай вошел давешний седовласый городовой и, отдав честь, обратился к Анатолию Витальевичу:

– Прошу простить, ваше благородие! Вам велено срочно передать в связи с делом о студенческой демонстрации. Только что на Пречистенском бульваре стреляли в одного из зачинщиков. Из тех, что до сих пор скрывались.

Руднева будто ледяной водой обдало.

– В кого стреляли? – спросил он, холодея от дурного предчувствия.

Полицейский сверился с записью.

– В Арсения Акимовича Никитина.

– Он жив?! – воскликнул Руднев. – Где он?!

Городовой недоуменно перевел взгляд с Терентьева на молодого человека, столь дерзко смевшего прерывать его доклад сыскному чиновнику.

– Отвечайте же! – рявкнул Терентьев.

– Пока жив. Его увезли в университетский госпиталь.

– Доставьте господина Руднева туда без промедления, – приказал Терентьев и добавил, обращаясь уже к молодому человеку: – Поезжайте, Дмитрий Николаевич, я приеду, когда здесь все закончу.

В госпитале Руднева встретил потрясенный Кормушин. Петра Семеновича била дрожь, губы у него дрожали, руки тряслись. Студенческая шинель его была вся в бурых пятнах.

– Как он? – задыхаясь от волнения, спросил Руднев.

– Плохо, – едва не плача, ответил Кормушин. – Чуть кровью не истек. Доктор сказал, легкое пробито. Его сейчас оперируют.

– Ты сам-то почему весь в крови?

– Это не моя, Арсения.

– Как все произошло? Кто стрелял?

– Я толком ничего не понял. – Петр Семенович сделал над собой невероятное усилие, чтобы голос его перестал дрожать. – Мы как на бульвар вышли, решили на всякий случай разойтись. Я пошел к набережной, а Арсений – по Пречистенскому. Тут слышу выстрел, а затем крики. У меня аж сердце захолонуло, как почувствовал! Я – на бульвар, а там Арсений, – голос у Кормушина снова сорвался.

– То есть ты не видел, кто стрелял?

– Да говорю же, нет! Прохожие сказали, выстрелили из экипажа, но кто именно, никто толком увидеть не смог. Со мной-то вообще из-за формы говорить боялись… Что же это происходит, Дмитрий?!

В приемную стремительно вошел Белецкий.

– Мне слуги сообщили, – лаконично объяснил он свое появление. – Как Арсений Акимович?

– Плохо, – покачал головой Руднев. – Нужно Екатерину Афанасьевну предупредить… Съезди за ней, Белецкий, привези. Ей следует быть здесь, если… – закончить он не решился.

Катерина сидела перед зеркалом, возле которого красовалась ваза с охапкой присланных Арсением Акимовичем роз, и рассуждала о том, что за последние несколько дней жизнь ее стала похожа на роман, правда какой-то уж слишком страшный и печальный. Аресты, демонстрация, гибель подруги – все это в одночасье жуткой чередой прошло через в общем-то вполне себе мирную и прозаическую жизнь прогрессивной девицы Лисицыной.

То, что роман оказался таким трагическим, Катерину, конечно, расстраивало – особенно нестерпимо было жалко Зиночку, – но, отлично зная жизнь по книгам, Катерина понимала, чем страшнее начало, тем счастливее будет финал. И, в принципе, она уже даже представляла себе, каким он будет. Жуть какой красивый и очень даже смелый: она в объятиях – вот только она пока еще не решила кого, Арсения Акимовича или Дмитрия Николаевича, – и он жарко шепчет ей: «Вы – моя судьба!» и целует в губы, а может даже в шею.

Катерина так увлеклась своими фантазиями, что не заметила, как в горницу к ней вошла встревоженная маменька.

– Катенька, тебя там какой-то важный господин спрашивает. Говорит, это касается Арсения Акимовича.

Важным господином оказался рудневский Дракула, имени которого Катерина не запомнила.

Дракула сухо и коротко поведал страшную новость про Никитина, даже не попытавшись смягчить удар, и вызвался отвезти Катерину в госпиталь. Барышня было кинулась в слезы, но бездушный Дракула ее бесцеремонно одернул, заявив, что у нее будет предостаточно времени для рыданий по дороге, и велел поторапливаться.

В университетском госпитале ее встретили Кормушин и Руднев. Эти, в отличие от черствого Дракулы, лить слезы Катерине не мешали, а лишь неуклюже пытались утешать. В самый разгар утешений к друзьям вышел суровый и очень уставший доктор и объявил, что операция закончена, раненый жив, но крайне слаб, и что какие-либо прогнозы делать пока рано. Доктор наотрез отказал друзьям в просьбе увидеть Никитина, а Катерину спросил:

– Вы кем ему будете, барышня?

Катерина набралась смелости и выпалила:

– Я его невеста!

– Тогда можете пройти.

Краем глаза Катерина заметила, что при этих ее словах лицо Дмитрия Николаевича сделалось еще более грустным. Конечно, ей стало его очень жалко, но несчастного раненого Арсения Акимовича было куда как жальче. Да и, в конце концов, она еще ничего не решила, а назвалась невестой лишь для того, чтобы ее пропустили к Никитину.

Катерину провели в палату к пребывавшему в глубоком беспамятстве, бледному до прозрачности, едва дышавшему Никитину, и барышня просидела с ним до самого вечера, покуда дежурный санитар не велел ей идти домой и приходить завтра утром.

Катерина вышла за университетские ворота и поспешила в сторону Китай-города. Внезапно ее окликнули:

– Госпожа Лисицына!

Катерина обернулась. Перед ней стоял худой сутулый молодой человек с длинными черными волосами, узким бледным лицом и завораживающим демоническим взглядом. Это был, как вспомнилось Катерине, один из товарищей Арсения Акимовича по революционному кружку.

– Вы помните меня? Я Рагозин. Григорий Алексеевич. Можете просто Григорием называть. Я узнал про несчастье с Никитиным. Как он?

Взгляд Рагозина прожигал Катерину насквозь. Трепетное волнение поднялось у нее в душе.

– Он очень плох, – печально потупив взгляд, ответила она. – Доктор сказал, можно только ждать да уповать на милость Божью.

И тут произошло такое, что Катерина враз поняла: финал ее романа может оказаться еще более захватывающим, чем она себе представляла.

Демонический Рагозин протянул к ней руку, взял за подбородок и заглянул ей в глаза.

– Не печальтесь, Екатерина Афанасьевна, с ним все хорошо будет, – сказал он.

Лицо его и сияющие просто-таки инфернальным светом глаза оказались совсем рядом, а еще ближе оказались его губы, они потянулись к ее губам и коснулись их в едва ощутимом поцелуе.

Катерина замерла и онемела. Ее сердце трепетало, словно неразумная птаха.

– Ах! – только и смогла выговорить обомлевшая девица Лисицына.

Рагозин же уже опустил руку и отступил на шаг, лицо его было невозмутимым, будто бы ничего между ними только что и вовсе не произошло.

– Я хотел пригласить вас к нам на собрание, если вы желаете, любезная Екатерина Афанасьевна, – ровным и крайне любезным тоном произнес он.

– Да! Конечно! С радостью! – Катерина едва не захлопала в ладоши от счастья. За Рагозиным она была готова пойти куда угодно.

– Хорошо, в таком случае я найду способ сообщить вам о времени встречи, а потом заеду за вами. До свидания, Екатерина Афанасьевна.

С этими словами таинственный и дьявольски прекрасный Рагозин пошел прочь, оставив Катерину одну наслаждаться волнительным моментом начала конца ее волшебного романа.