Присланный сыскным надзирателем крытый экипаж вез Руднева и Белецкого к Бутырской заставе. Эта окраина Москвы казалась тусклой и унылой. Прохожих на улице было мало. Неряшливые одноэтажные домики с покосившимися заборами и заснеженные палисадники казались едва ли не заброшенными. Время от времени из какой-нибудь подворотни выбирались худые, брехливые бродячие псы и с визгливым лаем бросались на лошадь.

Экипаж остановился перед воротами Бутырской тюрьмы, на его подножку поднялся молодой человек в штатском, по всей видимости чиновник сыскной полиции. Он спросил:

– Вы Дмитрий Николаевич Руднев?

– Да.

Не спускаясь с подножки, молодой человек подал знак охранникам, и те распахнули ворота. Экипаж вкатился во внутренний двор каземата, громыхая колесами по серой булыжной брусчатке, и остановился у башни Бутырского замка.

– Следуйте за мной, – велел сопровождающий. – Не отставайте.

Они прошли в кованую дверь мимо проводившего их заинтересованным взглядом часового. Студенческая шинель и фуражка Руднева выглядели тут странно и неуместно.

Узкий коридор со сводчатым потолком, где они оказались, слабо освещался тусклыми закопченными лампами. Шаги гулко отражались от потемневших стен.

– Как тихо, – проговорил Руднев, ежась не то от пробравшейся за воротник сырости, не то от навеваемой тюремными стенами жути.

– Это теперь тихо стало, когда здесь в основном политические. Уголовники – куда более шумная публика, – ответил полицейский чиновник.

Они долго петляли по лабиринту коридоров, пока не вышли во внутренний двор, заполненный принадлежащими к разным сословиям скорбно притихшими женщинами и детьми с тюками, мешками и прочим скарбом.

– Кто это? – ахнул Руднев. – Почему они здесь?

– Это жены ссыльных, которые отправляются в Сибирь вслед за мужьями, – объяснил провожатый. – Здесь в Сергиево-Елизаветинском приюте они с детьми дожидаются пересылки.

Пройдя через двор, Руднев с Белецким вслед за сопровождающим их сыщиком вошли в одноэтажную пристройку, сиротливо жавшуюся к зданию приюта. Судя по заколоченным окнам и облупившимся стенам, она давно стояла заброшенной. Царивший здесь полумрак, казалось, впитывал и растворял в себе всякий просачивающийся сюда свет. Таял в нем и свет двух переносных фонарей, установленных перед сводчатым проемом, от которого вниз, в еще больший мрак, вели влажные ступени. Что до звуков, то пустое пространство, напротив, усиливало их, делало гулкими и будто бы перекатывало из угла в угол.

– В этой пристройке раньше приютский лазарет размещался, а лет пять назад его упразднили, так как под строением начал оседать грунт, – пояснил сопровождающий. – Затеяли ремонт, но, как выяснилось, проще и дешевле построить новое здание. Поэтому тут все забросили и заколотили… Мы пришли. Подождите меня здесь.

Проводник нырнул в темный дверной проем, из которого время от времени вырывались всполохи магниевой вспышки. Через минуту оттуда вышел Терентьев.

– Спасибо, что приехали, – сказал он, поздоровавшись, и сразу перешел к делу: – Сегодня утром один из охранников заметил перед входом в пристройку утоптанный снег. Проверил, дверь оказалась взломанной. Он вошел, спустился в подклет и обнаружил труп и кое-что еще весьма интересное. Я бы хотел, чтобы вы, Дмитрий Николаевич, это увидели и высказали свое мнение. Проходите, не беспокойтесь, тело уже увезли.

Пройдя за Анатолием Витальевичем, Руднев и Белецкий оказались в продолговатом зале с низким потолком и кирпичными стенами, по которым расползались глубокие трещины, возникшие, вероятно, из-за просадки фундамента. Воздух здесь был сырым и затхлым, запах плесени мешался с тошнотворным запахом покойницкой, заставившим Руднева и Белецкого вынуть платки и дышать через них. Окон в помещении не было, его освещали такие же переносные фонари, как те, что стояли подле лестницы. Их тусклый свет являл взору воистину ошеломляющее зрелище.

Как и в склепе Ван-Берзеньша, стены подклета покрывали красные надписи на исковерканной латыни, на потолке красовался дьявольский змей с козлиной головой, а под ним располагался алтарь, в качестве которого здесь выступало не каменное надгробье, а большой дощатый ящик, покрытый полуистлевшим и источавшим нестерпимый могильный смрад погребальным покрывалом с богатым золотым шитьем. Рудневу вспомнились сетования кладбищенского сторожа Прохора: возможно, это покрывало было тем самым «роскошеством» ценой в десять рублей, похищенным у «крепких мертвяков» Виноградовых.

Весь алтарь был густо усыпан подмерзшими белыми гвоздиками, а посреди этой россыпи зияло пустое пространство, обведенное мелом. Контур повторял очертания свернувшегося калачиком человека.

Потрясенный Белецкий что-то прошептал по-немецки, а Руднев, опомнившись от первого впечатления, принялся рассматривать детали.

– Кто жертва? – спросил он.

– Девица, – ответил Терентьев. – На вид лет восемнадцати-двадцати. Ухоженная. Руки нежные. Ногти аккуратные. Явно не простолюдинка.

– Как и когда она умерла?

– Доктор предполагает, что смерть наступила от шести до двенадцати часов назад. Снова удушение, душили чем-то тонким, вероятно струной. Кожа прорезана до крови.

– В каком виде ее нашли?

– Она была полностью обнажена. Тело свернуто так, как вы тогда предположили.

– На ней тоже был вырезан рисунок?

– Он был едва начат.

– Вы установили ее личность?

– Пока нет. Мы нашли одежду, но меток на ней нет. Я распорядился все оставить до вас.

Терентьев указал на аккуратную стопку в углу.

– Это так и было сложено? – уточнил Руднев.

– Да.

Дмитрий Николаевич поднял и развернул добротное грогроновое [46] платье.

– Застежки не порваны, – констатировал он. – Значит, его сняли добровольно.

– Думаю, она сама раздевалась. – Подошедший Белецкий развернул корсет, избавив Дмитрия Николаевича от смущавшей его необходимости касаться нижнего белья погибшей женщины. – Ни один мужчина не смог бы с этим так аккуратно справиться.

– Верю вашему опыту, – хмыкнул Анатолий Терентьевич и уже серьезно добавил: – Я тоже так подумал. Но, черт возьми! Не могу представить себе нормальную девицу – а выглядела она, по крайней мере, вполне нормальной, – которая в таком месте и в такой холод преспокойно разделась и аккуратно сложила одежду.

– Складывать могла и не она. А от холода ее могли этим же саваном укрывать, – пожал плечами Руднев.

Обойдя алтарь кругом, он наткнулся на стоявшую на полу ритуальную чашу. Стараясь не задумываться о том, откуда появился этот артефакт, Дмитрий Николаевич поднял кубок и, подойдя ближе к фонарю, внимательно рассмотрел. На дне виднелись остатки какой-то красной жидкости. Руднев принюхался.

– Похоже, это – вино, – заметил Терентьев. – Доктор забрал пробы, чтобы сделать анализ. Возможно, жертву чем-то опоили, этим и объясняется ее покорность и нечувствительность к холоду.

– Скорее всего, – согласился Дмитрий Николаевич, – хотя в прошлый раз я предполагал хлороформ. Так или иначе, чтобы вырезать на ней рисунок, ее нужно было обездвижить и лишить возможности кричать.

– Никаких склянок мы не обнаружили, – вставил сыскной надзиратель, – бутылку из-под вина – тоже, и орудия убийства не нашли. Остается, конечно, вариант, что убили ее в другом месте. Но тогда здесь вряд ли оказалась бы одежда. А главное, как бы сюда пронесли труп? Впрочем, и то, как сюда пробрались жертва и ее убийца, пока неясно. Случайных людей на тюремной территории не бывает, – перейдя к новому вопросу, Анатолий Витальевич указал на стену и спросил Дмитрия Николаевича: – Что скажете? Писано той же рукой, что и на Семеновском кладбище?

Руднев присмотрелся, провел пальцами по буквам и ответил:

– Уверен, что нет. Эта надпись сделана значительно позже той, что в склепе Ван-Берзеньша. Видите, очертания букв совсем другие?

– Если бы я мог это увидеть, я бы вас не приглашал, – проворчал Анатолий Витальевич. – Когда, по-вашему, было это написано?

– Это писал наш с вами современник, а там написано стилем, которому около ста лет. Если бы на буквы попадал солнечный свет, можно было бы сравнить степень выцветания краски, но в темноте процесс обесцвечивания практически не происходит. Могу еще попробовать состав краски определить. Я, конечно, не химик, но хорошо знаю свойства красящих пигментов. Прикажите отскоблить образцы и прислать мне.

Терентьев утвердительно кивнул.

– То есть получается, это святилище моложе того, что на Семеновском, – резюмировал он.

– Однозначно. Как оно вообще могло здесь появиться?

– С этим сейчас разбираются, – ответил сыскной надзиратель, одновременно давая указания взять образец краски. – В принципе, пройти в пристройку можно не только со двора, но и через главное здание приюта. Однако все равно непонятно, как кто-то умудрился фланировать тут без присмотра, да еще и притащить сюда все это барахло. Скорее всего, без подкупа охраны не обошлось.

Руднев вернулся к алтарю, который в этот момент с нескрываемым отвращением разглядывал Белецкий.

– Gewächshausblumen werde ich hassen,[47] – пробормотал он.

Руднев встрепенулся, вспомнив разговор с Белецким по дороге к Бутырской тюрьме.

– Анатолий Витальевич, Белецкий выяснил, где покупали те лилии, что нашли на теле Зинаиды Яковлевны. Правда, покупателя установить не удалось. Цветы забирал уличный мальчишка.

Белецкий продиктовал сыщику адрес цветочного магазина.

– Я приставлю туда наблюдение, – заявил Терентьев. – Будем отслеживать всех подозрительных покупателей.

– А я возьму одну из этих гвоздик. – Белецкий сунул белый цветок в карман. – Покажу в магазине, возможно, в этот раз покупатель себя проявил.

– Хорошо, – согласился Терентьев. – Но меня беспокоит, что мы не можем найти никаких других зацепок, кроме цветов. У вас есть какие-нибудь мысли, Дмитрий Николаевич?

– Мне нужно подумать, – ответил Руднев. – Святилища, где найдены обе девицы, очевидно, имеют различия, хотя на первый взгляд преступления идентичны. Например, зачем здесь предметы с кладбища? Более всего мне кажется странным, что убийца не закончил рисунок, и то, что тело обнаружилось на алтаре, а не захороненным.

– А то, что жертва, судя по всему, пришла сюда добровольно и по собственной воле обнажилась, вас не удивляет?

– Это лишь говорит о том, что женщина знала того, с кем пришла, и доверяла ему. В этом нет никакой загадки.

Терентьев изумленно поднял брови.

– Ну, допустим, а что тогда вас смущает в незаконченном рисунке и в местоположении трупа?

– Меня смущает, что обстоятельства здесь не совпадают с обстоятельствами прошлого убийства. Это значит, мы не понимаем сути происходящего, – ответил Руднев.

– Это может значить, что в этот раз что-то пошло не по плану, – пожал плечами Терентьев. – Спасибо, Дмитрий Николаевич, как бы то ни было, вы мне очень помогли. Не смею вас более задерживать. Вечером направлю вам фотографии и заключение патологоанатома. Надеюсь, после у нас будет возможность обменяться мыслями.

Давешний провожатый вывел Руднева и Белецкого за ворота тюрьмы, снова проведя через скорбный Сергиево-Елизаветинский приют и лабиринт Бутырского замка.

– Едем в цветочный магазин, – велел Руднев, когда они с Белецким сели в сани, и далее всю дорогу молчал, погруженный в какие-то свои мысли.

Магазин цветов господина Буше, в котором, как выяснил Белецкий, четыре дня назад было куплено пять дюжин свежайших белых лилий, находился на пересечении Неглинки и Кузнецкого Моста. Хозяин встретил посетителей почтительно, но с откровенной подозрительностью. Во-первых, его озадачил повторный визит Белецкого, который уже приходил с расспросами утром, а во-вторых, обеспокоила студенческая форма Руднева. Москва все еще никак не могла оправиться от пережитых потрясений, и любая студенческая шинель воспринималась как потенциальная угроза спокойствию честных обывателей.

Господин Буше неохотно повторил свой рассказ про анонимный заказ на лилии и уличного мальчишку, пришедшего за заказом с запиской. Почтенный цветовод заверил, что цветы были наивысшего качества из его личной оранжереи, срезаны никак не ранее, чем за час до доставки, и аккуратно попытался выяснить, чем объясняется такой интерес молодых господ к этому заказу.

Белецкий от ответа уклонился, вместо того высказав восхищение выставленными в хрустальных вазах букетами.

– Вот этот, пожалуй, лучше остальных, – заявил он, указывая на пышный каскад из алых и белых гвоздик, смешанных с какой-то пушистой зеленью. – Гвоздики просто восхитительны.

Господин Буше ту же принялся увлеченно рассказывать про особый сорт алых гвоздик, который в позапрошлом году ему прислали из самой Голландии. Любезно поддакивая, Белецкий выждал, когда в речи цветовода появилась первая пауза, и достал из кармана смятый цветок.

– Это же тоже из вашей оранжереи? – спросил он.

Господин Буше нацепил на нос очки, покрутил цветок перед светом, понюхал, смял лепесток в пальцах, разве что не надкусил.

– Однозначно! – авторитетным тоном заявил цветовод.

– У вас кто-нибудь покупал их в последнее время в большом количестве?

Господин Буше нахмурился.

– Любезные господа, простите, но вы задаете недопустимо много вопросов. То про лилии, теперь про гвоздики! Я не намерен раскрывать тайны своих покупателей!

– Господин Буше, вы окажете мне невероятную услугу, если расскажете про эти гвоздики. – Белецкий крайне убедительно изобразил на лице страдание. – Это связано… с дамой. Мне необходимо знать!.. – Белецкий добавил в голос рыдающие нотки. – Поймите, господин Буше, я безмерно ревную!

Сыграно было мастерски. Дмитрий Николаевич закашлялся, чтобы не рассмеяться. Сердобольный же цветовод притворными переживаниями Белецкого проникся.

– Ну, если дело в этом, то я не смею вам отказать, молодой человек! Впрочем, я мало что знаю. С гвоздиками та же история, что и с лилиями: анонимный заказ, который забрал мальчишка. Сожалею, что не смог вам помочь!

Белецкий скорбно вздохнул.

– Вы очень нам помогли, – заверил цветовода Руднев, и добавил, указав на розы нежно-кремового цвета: – Отправьте букет вот по этому адресу.

Он написал на бумажке адрес девицы Лисицыной.

– Карточку изволите подписать? – Цветовод подсунул Рудневу резной картонный прямоугольник с витиеватой золоченой рамочкой.

Дмитрий Николаевич на мгновение замялся, а после решительно вписал имя и отдал карточку хозяину магазина.

Выйдя на улицу, Руднев дал волю веселью, поводов для которого у него до этого в последние дни как-то совсем не представлялось.

– Белецкий! Я и позабыл про твой актерский талант! – рассмеялся он. – Помнится, во время театральных вечеров, что матушка устраивала, ты обычно злодеев играл, но и незадачливый герой-любовник из тебя отлично получился!

– Таким образом мы гораздо быстрее ответа добились, – пожал плечами Белецкий и, хмыкнув, добавил: – Я уж точно буду лучшим героем-любовником, чем вы, Дмитрий Николаевич. Вы вот зачем на карточке Никитиным подписались?

Руднев покраснел.

– Читать чужие личные записки неблагородно! – возмутился он.

– Да я и не читал, просто предположил. А что, угадал?

Дмитрий Николаевич открыл и закрыл рот, не находя достойного ответа, но тут его отвлекла вывеска на соседнем магазине.

Рядом с цветочным царством господина Буше находилась книжная лавка, на дверях которой значилось:

Ираклий Семенович Вершинин, магистр эзотерических искусств. Книги мистического и религиозного содержания в продаже и с возвратом. Консультации и лекции по спиритизму и метафизике

– Давай-ка зайдем, – предложил Руднев. – Может, господин Вершинин сможет проконсультировать нас по истории Яна Ван-Берзеньша?

На треньканье дверного колокольчика вышел почтенный благообразный человек лет пятидесяти с пышной седой шевелюрой и аккуратной бородкой, одетый несколько старомодно, но очень импозантно.

– Чем могу быть полезным, господа? – спросил он приятным голосом, внимательно оглядывая посетителей. – Ищете что-то конкретное?

На этот раз Руднев решил взять роль переговорщика на себя.

– Я собираю материал о сектах и тайных сатанинских организациях, действующих в России за последние сто лет, – ответил он. – Есть ли у вас что-нибудь на эту тему?

– Вы пришли по адресу, господин студент! Без ложной скромности должен вам заявить, что у вашего покорного слуги лучшая коллекция книг по теме российского дьяволопоклонничества. Есть даже уникальные издания! Извольте пройти к этой полке. Здесь и записки госпожи Ниведовой-Араксиной, и монография графа Расторгуева, и многотомник Ипполита Ветрова.

Все эти имена Рудневу ничего не говорили, но магистр эзотерических искусств произносил их с таким восторгом, что Дмитрий Николаевич не посмел в этом признаться.

Пробираясь вслед за библиофилом среди читальных столов и тесно стоящих книжных стеллажей, он вдруг наткнулся взглядом на подборку книг по язычеству народов Сибири и заметил в ней несколько томов авторства Николая Львовича Руднева. Не удержавшись, он снял с полки одну из монографий отца.

– О! Это совсем по другой теме, но очень интересная работа! – тут же начал комментировать Вершинин. – Это лучшее, что на сегодняшний день было написано об истории и верованиях Алтая.

– Да, я читал.

– У меня даже есть книга, подписанная Николаем Львовичем для меня лично, – похвастался букинист. – Я имел честь быть знакомым с господином Рудневым. Великий был человек! Его экспедиции открыли новый, неизведанный мир язычества и перевернули традиционные представления о нем. Если вам это интересно, рекомендую вот эту книгу, она была издана всего лишь раз, уже после гибели Руднева по материалам его последнего дневника.

– Благодарю, но я читал сам дневник, – улыбнулся Руднев и пояснил в ответ на изумленный взгляд Вершинина: – Николай Львович – мой отец. Я – Дмитрий Николаевич Руднев, а это, – он кивнул в сторону Белецкого, – Фридрих Карлович Белецкий, личный секретарь отца и участник его последней экспедиции. Именно благодаря его стараниям последняя книга Николая Львовича увидела свет.

Вершинин всплеснул руками.

– Боже мой! Какая честь для меня! Господа, я счастлив быть полезным сыну и соратнику Николая Львовича!.. Так вы сказали, что ищете материал о сатанистах девятнадцатого века?

– Я ищу информацию про некоего Яна Ван-Берзеньша. Вы что-нибудь знаете о нем?

Магистр эзотерических искусств потеребил бороду.

– Да, я о нем слышал. Он пытался создать свое отдельное направление в сатанизме, но популярности его идеи не имели, а после того, как он покаялся и вернулся в лоно православия, даже малочисленные последователи от него отвернулись.

– Но ведь кто-то установил на его могиле склеп?

– Вы хорошо осведомлены, Дмитрий Николаевич! История со склепом Ван-Берзеньша по сей день остается загадкой. Неизвестно, кто заказал склеп и кто его изваял. По необъяснимым причинам никаких документов не сохранилось. Некоторые даже предполагали, что Ван-Берзеньш инсценировал свою смерть и сам же установил склеп.

– А какие-нибудь его работы дошли до наших дней?

– Увы! Он сжег все свои рукописи, а в печатном виде ничего из его трудов не издавалось. Но у меня есть вот что. – Вершинин ринулся вглубь магазина, подав знак следовать за собой.

За крайними стеллажами скрывалась дверь во внутреннее помещение. Букинист снял с цепочки часов небольшой ключ и открыл ее.

– Это моя святая святых! – торжественно произнес он. – Здесь хранятся самые редкие издания. Я никому не разрешаю выносить их из магазина.

Вершинин зажег масляную лампу и осветил небольшую комнату, по всем стенам которой от пола до потолка размещались застекленные книжные шкафы. Руднев с Белецким почтительно остановились в дверях, а хозяин коллекции бережно достал огромный фолиант в черном сафьяновом переплете с вытесненной золотом пентаграммой на обложке. Вершинин вынес книгу в зал магазина и аккуратно водрузил на один из читательских столов.

– Это, – начал объяснять он, – монография князя Константина Александровича Волконского. Мало кому известно, но он и его супруга Мария Павловна Волконская очень увлекались мистицизмом. Они даже тайное общество в свое время организовали.

– Вы хотите сказать, князь Волконский был сатанистом? – поразился Руднев.

– Нет, Дмитрий Николаевич, не сатанистом. Его скорее можно было назвать алхимиком. Он в своем роде искал философский камень, но не физический, а ментальный, так сказать, чтобы разгадать секрет бессмертия.

– И какое все это имеет отношение к Ван-Берзеньшу?

– Волконские были одними из ярых почитателей Ван-Берзеньша. К слову, именно они, скорее всего, и заказали склеп. В общем, если что-то из идей Ван-Берзеньша и сохранилось до наших дней, то только в этой книге.

Магистр эзотерических наук бережно погладил сафьяновый переплет.

– Я дам вам ее с собой, Дмитрий Николаевич. Вернете, когда она будет вам не нужна.