Руднев и Терентьев неспешно фланировали по Пречистенскому бульвару, еще восхитительно чистому после давешней метели. Для обмена новостями и мнениями эти двое предпочли выбрать нейтральную территорию.

– Найти каких-либо прямых улик, подтверждающих, что склеп Ван-Берзеньша действительно является местом убийства девицы Линд, не удалось, – рассказывал Анатолий Витальевич. – Следов крови там много, но мы даже не сможем понять, человеческая она или нет. Никаких личных вещей не обнаружилось, ни ее, ни кого-либо еще. Даже волоска не нашли! Такое впечатление, что там все тщательно вычистили. Однако совпадение рисунков в склепе и на теле жертвы вряд ли случайно.

– Получается, Зинаида Яковлевна скорее всего умерла в том самом склепе, и это действительно было ритуальное убийство, – предположил Руднев.

– Скорее всего, да. Ее появление на кладбище тоже вполне объяснимо: она могла быть тем, кто заказал панихиду.

– Вряд ли… – ответил Дмитрий Николаевич и запнулся.

Сыскной надзиратель бросил на молодого человека пытливый взгляд.

– Та-ак, господин Руднев, – раздраженно протянул он. – Извольте объяснить. Что вам известно?

– Анатолий Витальевич, мы договаривались, что моя откровенность будет иметь свои пределы.

– Как-то быстро вы их достигли!

– Пока не достиг, но близок к этому, – вздохнул Руднев.

Он вынул из кармана блокнот Коровьева, показал Терентьеву, но в руки не передал.

– Что это?

– Это блокнот факультетского инспектора Филимона Антиповича Коровьева, который сегодня следил за Белецким от самого следственного морга. Почерк Коровьева совпадает с почерком, которым написана церковная записка.

Терентьев присвистнул.

– Интересный поворот!

Руднев рассказал подробности.

– Блокнот, я так понимаю, вы мне отдавать не хотите? – уточнил Терентьев. – Что же в нем такого запретного для моих глаз?

– Коровьев записывал в него всех, кто по той или иной причине попадал под определение «неблагонадежного».

– И чьи же фамилии в нем можно найти?

– Мою. Кормушина. Никитина. А еще фамилии практически всех студентов нашего факультета. Но дело не в этом. Он не просто записывал студентов, но и делал пометки о том, кто в чем замечен или заподозрен.

– Дмитрий Николаевич, вы же понимаете, что все эти сведения я могу получить напрямую от этого вашего… Как его?.. Коровьева.

– Так получайте. От него, но не от меня, – сухо ответил Руднев.

– Что мне с вами делать, Дмитрий Николаевич?! – всплеснул руками Терентьев.

– Доверять. Я еще не успел просмотреть все записи. Обещаю, что, если найду что-нибудь, связанное с демонстрацией или убийством, скрывать от вас не стану.

– Вы думаете, что эти два дела как-то связаны? – Анатолий Витальевич решил оставить тему блокнота.

– Уверен! Слишком много пересечений. Во-первых, сама Зинаида Яковлевна. Она входила в число подвергнутых обыску в ночь на двадцать пятое. – Терентьев хмыкнул, но комментировать формулировку не стал. – Во-вторых, Семеновское кладбище при Воскресенской церкви, где панихида проходила. В-третьих, на кладбище были найдены листовки… Вам удалось что-нибудь выяснить про опасность, на которую намекала Зинаида Яковлевна?

– Ее родители ничего не знают. Но они также подтвердили, что с некоторых пор она стала скрытной и тревожной.

– С каких пор? С тех, как с Рагозиным начала общаться?

– Опять вы за свое, Дмитрий Николаевич!

– Но это же факт! Вы его уже опросили?

– Нет никакого иного факта, кроме факта вашей личной неприязни к этому человеку!

– Вы сами мне однажды сказали, что, если человек один раз перешагнул черту, второй раз не остановится. Рагозину уже доводилось убивать! – Руднев ни в какую не хотел отступаться, но Терентьев оборвал его резко, будто ударом хлыста.

– А вы?! Вы сами, Дмитрий Николаевич? Вы тоже убили человека! И с вами девица Линд познакомилась в то же время, что и с Рагозиным. И накануне убийства вы с ней разговаривали. И встречу у Воскресенской церкви она вам назначила. Прикажете арестовать вас?

Ответа у Руднева не нашлось.

– Вы правы, – наконец хмуро признал он, – ничто причастности Рагозина к убийству не подтверждает… Но демонстрация! Возможно, Рагозин и есть информатор. Ведь кто-кто, а он как один из лидеров кружка в первую очередь должен был попасть под подозрение, но его почему-то не арестовали. Почему? И с Коровьевым он на короткой ноге… Все-таки, вам удалось его опросить?

– Не удалось, – сердито буркнул Терентьев, – и скорее всего не удастся. За него вступились на самом верху. Он – сын одного из первых лиц при генерал-губернаторе. У меня связаны руки.

– Да как так?! – задохнулся от возмущения молодой человек. – Что значит «вступились»?!

– Прекратите, Руднев! – снова рявкнул на молодого человека сыщик. – А как вы думаете, почему ваш Никитин до сих пор пользуется вашим гостеприимством, а не в тюрьме сидит? Только не говорите, что вам все это невдомек! Вы меня тогда очень убедительно за порог выставили. Попробовал бы я произвести арест в доме Рудневых! В околоточные бы разжаловали за учиненный скандал.

Лицо у Дмитрия Николаевича окаменело, чеканя каждое слово, он спросил:

– Вы, господин сыскной надзиратель, изволите намекать, что я пользуюсь своим положением и своим именем, чтобы препятствовать правосудию?

– Руднев, остыньте! Ни на что я не намекаю! Я просто объясняю ограниченность своих возможностей. И уж если на то пошло, вы ведь и впрямь мне Никитина не выдали.

– Не выдал, потому что знаю: вся его вина заключается в романтических бреднях о всеобщей справедливости! За это в тюрьму не сажают!

– Не втягивайте меня в эту дискуссию, мы с вами в ней компромисса не найдем, – отмахнулся Терентьев, – и передайте своим друзьям, что пока им лучше побыть вашими гостями… Да не смотрите вы на меня так, Дмитрий Николаевич!.. Их счастье, что за ними и впрямь особых грехов нет, иначе бы и вы для них защитой не стали. В отношении Рагозина я могу то же сказать. Нет у меня пока никаких оснований на рожон лезть. Лучше скажите, что вы думаете дальше предпринять?

– Вернусь в университет. Попробую там поискать ниточку. А вы?

– Я, пожалуй, про вашего Коровьева разузнаю поподробнее, что за птица такая. – Терентьев немного помолчал, а потом, очень серьезно глядя Рудневу в глаза, произнес: – Знаете, Дмитрий Николаевич, я давеча вспомнил, что вы человека убили. Хочу, чтобы вы знали: я бы никогда не позволил вам участвовать в дознании, если бы не был уверен, что под дулом пистолета вы не растеряетесь и у вас хватит духу и умения выстрелить первым.

– Это вы к чему?

– К тому, что дело мне кажется опасным, и я хочу, чтобы вы это тоже понимали.

Поздно вечером Руднев сидел на полу в своей мастерской, вход в которую без особого дозволения был заказан как гостям, так и обитателям дома. Нарисовав портреты всех действующих лиц разыгравшейся трагедии, он задумчиво перетасовывал их, раскладывая перед собой. Пасьянс у Дмитрия Николаевича не складывался.

В дверь постучали. Вопреки заведенному правилу, не дожидаясь ответа, в мастерскую вошел Кормушин. Выглядел он живее, чем накануне, но все равно отчаянно походил на привидение.

– Извини, – пробормотал он, садясь рядом с другом. – Я тебе помешал?

Руднев торопливо сгреб портреты, но Петр Семенович успел выхватить из расклада изображение Зинаиды Яковлевны.

– Я все думаю… Если бы не арест, я бы смог ее защитить, – тихо проговорил Кормушин. – Вот скажи мне, Дмитрий, стоит ли что-нибудь ее жизни?

– Не смог бы ты ничего, – одернул друга Руднев. – Не смей казнить себя!

Он выдернул портрет из рук Кормушина и, перевернув, отложил подальше.

– Ведь того, кто сделал это с ней, найдут? Правда?.. Я бы… Мне бы пять минут с ним… – Руки Петра Семеновича сжались в кулаки.

Руднев решил воспользоваться тем, что жажда мести вывела товарища из скорбной апатии.

– Тебе Зинаида Яковлевна последнее время не казалась подавленной?

Кормушин встрепенулся.

– Да! Знаешь, в ней что-то переменилось с некоторых пор. Как будто огонек погас. Я выспросить пытался, но она не отвечала.

– И когда это началось?

Кормушин задумался, а потом мрачно ответил:

– Мне кажется, с тех пор, как она к нашему кружку присоединилась.

Вопрос про отношения Зинаиды Яковлевны с Рагозиным Дмитрий Николаевич задать не решился.

– Когда мы последний раз с ней виделись, она мне что-то сказала про ангела и седьмую печать. Как думаешь, что она имела в виду?

– Наверное, что-то из декадентской поэзии. Она в последнее время декадентством сильно увлеклась. Всякие там Гюисманс, Верлен и прочие. – Кормушин продекламировал: – «…В тумане пустоты безбрежной моих стихов судьба проста. Я буду с ангелами нежной, войдя в последние врата…» По мне так глупые бредни, но ей нравилось. Она даже письма стала подписывать: «LL». От Lily Lady.

– Как ты сказал? – переспросил Руднев.

– Lily Lady. Что-то из куртуазного века, наверное. Прекрасная дама. Флер-де-лис. – Кормушин нарисовал в воздухе геральдическую лилию. – Ты в этом лучше меня разбираешься.

Боясь выдать волнение, Руднев решил свернуть беседу. Он плохо умел врать, а рассказывать другу о том, как была найдена Зинаида Яковлевна, вовсе не хотел.

– Поздно уже, – сказал он. – Пойдем спать, Петр.

Осененный новой идеей, Руднев поспешил к Белецкому.

– Где ты розы покупал? Ну, те, что для Королевы мая? – спросил он без предисловий.

Белецкий поднял голову от гроссбуха, в котором делал какие-то записи.

– В оранжерее Колесникова, – ответил он. – А что?

– Сколько в Москве магазинов или оранжерей, где сейчас можно купить живые цветы?

– Всего таких четыре места… Может, все-таки изволите объяснить ваш интерес? Вы же не собираетесь меня сейчас за цветами посылать? После давешнего я ничему не удивлюсь.

– Нет, не собираюсь. Но завтра тебе будет нужно посетить все эти четыре магазина и узнать, кто недавно покупал белые лилии и на какие адреса их доставляли. Много лилий.

На следующее утро Руднев встал поздно, поскольку Белецкий, проявив редкое человеколюбие, не разбудил его спозаранку. В результате в университет Дмитрий Николаевич явился лишь к середине учебного дня, но, как выяснилось, ничего не пропустил.

Беспорядки в университете не стихали, невзирая на все усилия ректора и вмешательство обер-полицмейстера. Студенты бойкотировали лекции и освистывали преподавателей. Выявить зачинщиков не удавалось, а выборочные задержания и аресты лишь подливали масла в огонь. Занятия срывались. Половина преподавателей и вовсе отказывались являться на службу. Лишь горстка признанных авторитетов хоть как-то могла призвать бунтующих студентов к порядку.

Руднев вошел в аудиторию, где стоял невероятный шум. Без пяти минут юристы свистели и стучали книгами по столам, изгоняя с кафедры преподавателя общегражданских законов. Тот какое-то время пытался образумить молодых людей, но, убедившись в тщетности своих усилий, раздраженно покинул аудиторию.

Студенты еще немного пошумели и тоже потянулись к выходу, но внезапно в ту самую дверь, куда ретировался преподаватель общегражданских законов, величавой поступью вошел профессор Строгонов и, ни на кого не оглядываясь, стремительно прошел к кафедре. Михаил Петрович была облачен в развевающуюся, словно плащ крестоносца, профессорскую мантию, которую обычно надевали лишь по торжественным случаям. Студенты повскакивали с мест и бурно зааплодировали своему кумиру.

Театральность всего этого действия Дмитрия Николаевича покоробила. После давешнего разговора мнение о профессоре у него переменилось не в лучшую сторону, приобретя оттенок брезгливости.

Строгонов дождался окончания оваций и, выдержав драматическую паузу, раскатисто объявил:

– Господа студенты, я буду замещать моего коллегу. Всех не желающих слушать прошу немедля покинуть аудиторию.

Все остались на местах, включая Руднева, которому, говоря по чести, страшно хотелось уйти.

Михаил Петрович начал с подробного объяснения полномочий земств, но как-то очень быстро перешел к перспективам развития органов провинциального самоуправления в более прогрессивные формы, смело излагая идеи едва ли не крамольные. Студенты то слушали, затаив дыхание, то начинали аплодировать. По окончании лекции аудитория снова взорвалась овациями, куда более продолжительными и бурными, чем при появлении Строгонова.

Когда наконец ажиотаж спал, Руднев в числе первых протолкался к выходу. Лекцию он счел для себя бессмысленной, и не столько по содержанию, сколько из-за отсутствия на ней Коровьева, за которым ему хотелось проследить. Поспрашивав у факультетских товарищей, он выяснил, что Коровьев с самого утра сидит в кабинете декана и что вместе с ним там дознаватель и еще какой-то тип в гражданском платье, но с военной выправкой.

Не имея никакого иного плана действий, Руднев направился к деканату. Однако на полдороге его остановил знакомый уже окрик:

– Руднев!

Скрипнув зубами, Дмитрий Николаевич остановился и повернулся.

– Здравствуйте, господин профессор!

– Как вам лекция, молодой человек? Я видел вас среди слушателей, – сверкая самодовольной улыбкой, Дмитрия Николаевича догонял Строгонов.

– Было очень познавательно, господин профессор.

– И это все? Какая скупая оценка! Ваши товарищи аплодировали мне стоя, – поравнявшись с Рудневым, Михаил Петрович сделал приглашающий жест. – Не хотите ли продолжить нашу беседу? В прошлый раз вы столь внезапно и эффектно удалились, что я не успел задать вам всех вопросов.

При воспоминании о своем постыдном бегстве из анатомического корпуса Дмитрий Николаевич вспыхнул.

– Зато я успел дать вам все ответы, господин профессор, – резко ответил он.

Лицо Строгонова в один миг стало жестким и злым.

– Не дерзите мне, господин Руднев! Это не в ваших интересах. Следуйте за мной в мой кабинет.

Кабинет у профессора Строгонова оказался помпезным. На монументальном столе из красного дерева красовались золоченые писчие принадлежности, огромное малахитовое пресс-папье, мраморный бюст Вольтера и бронзовая лампа с хрустальным абажуром. Книжные шкафы высились от пола до потолка и сверкали стеклами в ажурных переплетах. Среди книг было немало редких и дорогих изданий, все в исключительно прекрасном состоянии, насколько можно было судить по корешкам. На стене висел огромный портрет императора в массивной золоченой раме.

Михаил Петрович расположился за столом в монументальном кресле и испытующе воззрился на стоящего перед ним Руднева. Сдержанное спокойствие на лице молодого человека и его слегка рассеянный взгляд профессора раздражали.

– Руднев, вы напрасно испытываете мое терпение, – сердито проговорил он. – Вы выдали себя с головой. Вопрос только в степени вашей осведомленности и в вашей готовности быть мне полезным.

Руднев молчал, и Строгонов был вынужден продолжить:

– С нашей прошлой встречи ситуация изменилась. Тогда я предлагал вам покровительство, а теперь же намерен ограничить свою щедрость. Если станете поступать, как я вам велю, я не испорчу вам жизнь. Как вам такое предложение?

Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Господин профессор, ваши угрозы не заставят меня пойти против совести. Я не стану сотрудничать с вами.

– Однако вы готовы сотрудничать с кем-то еще? Не так ли?

Руднев вздрогнул, будто почувствовав на себе взгляд соглядатая. «Вот, значит, для кого шпионит Коровьев», – мелькнуло у него в голове.

– Господин профессор, почему вас так интересует этот вопрос?

– Потому что вы умнее других, а значит, способны понять, как применить знания в своих интересах.

– Боюсь, господин профессор, ваше представление о моем интересе ошибочно. Как бы то ни было, он вряд ли совпадает с вашим. Подозреваю, что он вообще идет с ним вразрез.

– У вас хватает дерзости и глупости бросать мне вызов? – Взгляд Михаила Петровича сделался таким холодным и жестоким, что по спине молодого человека пробежал неприятный холодок. – Хотите затеять собственную игру? Вам следует понимать, Руднев, вы либо со мной, либо против меня.

– Вы не оставляете мне выбора, господин профессор.

Строгонов откинулся в кресле, его взгляд, казалось, пытался пробуравить Дмитрия Николаевича насквозь и нащупать в его душе что-то совсем уж потаенное.

– Выбор вы уже сделали, и он выйдет вам боком, если не одумаетесь. Я слежу за вами, Руднев, и знаю о каждом вашем шаге. Можете идти.

Скупо поклонившись и не сказав ни слова, Руднев вышел из профессорского кабинета.

В голове у Дмитрия Николаевича вертелась мысль о том, что за последние несколько дней он перевидал такое огромное количество одержимых людей, которого по законам математической статистики должно хватить ему на всю жизнь.

Ратование Строгонова за честь и славу университета были Рудневу понятны и в целом даже импонировали, но то, до каких методов был готов опуститься университетский профессор ради пусть даже и великой цели, его пугало. Если признанный в обществе, убеленный сединами, отмеченный государственными наградами благородный ученый муж способен запугивать, шантажировать, толкать на бесчестие, какой спрос со студентов, молодых и в большинстве своем прозябающих в бедности, несостоявшихся еще людей? Что способно погасить их революционный порыв и остановить опасное брожение? Сколько еще прольется крови и сколько будет загублено душ из-за яростной и неутолимой по своей природе одержимости?

Вернувшись в учебное крыло, Руднев узнал, что занятия юридического факультета – как лекционные, так и практические – на сегодня отменены, библиотека и все лаборатории закрыты, а господ студентов просят покинуть здание университета.

Дмитрий Николаевич направился к выходу и, к своему удивлению, увидел, что подле неизменного университетского швейцара Кондратия Емельяновича стоит и что-то пишет на бумажке встревоженный Белецкий. Заметив Руднева, он смял незаконченную записку и призывно махнул молодому человеку рукой.

– Дмитрий Николаевич, за вами послал Терентьев, просит срочно приехать, – объяснил свое внезапное появление Белецкий. – Произошло еще одно убийство.