Снегопад постепенно усиливался, грозя к ночи перерасти в метель. Крупные хлопья, кружась в печальном медленном танце, опускались на землю, стирая краски и приглушая звуки.

Руднев одиноко стоял на церковном дворе, не обращая внимания на снег и не чувствуя холода. Его терзала мысль о том, что, если бы вчера он пошел за Зинаидой Яковлевной или сумел ее разговорить, возможно, сейчас она бы была жива.

В воротах кладбища появилась приземистая фигура Анатолия Витальевича Терентьева. Снегопад и мороз заставили сыщика поднять воротник и засунуть руки поглубже в карманы.

Сыскного надзирателя вызвал Дмитрий Николаевич, отправив к нему с запиской первого прибывшего на место преступления городового. Анатолий Витальевич приехал через час, а с ним доктор из следственного морга и фотограф.

– Почему-то меня не удивляет, что именно вы, Дмитрий Николаевич, нашли труп, – проворчал Терентьев после рассказа Руднева о случившемся. – Дождитесь меня, пожалуйста, – добавил он и пошел на кладбище вслед за каким-то младшим сыскным чином, суетившимся вокруг него с блокнотом в руках.

Руднев остался ждать на скамейке в притворе, но сладостно-душный запах ладана и бормотание отца Алексия, молящегося о новопреставленный рабе божией Зинаиде, были для него невыносимы. Он вышел на церковный двор, где застыл одинокой темной фигурой среди поднимающейся метели.

– Чудовищно, – качая головой, проговорил Терентьев. – Безумец какой-то орудовал.

– Как она умерла?

– Задушена. Вероятнее всего тонким шнурком или струной. После вскрытия доктор скажет точнее. Но это не все. Этот изверг, похоже, ее пытал. На теле порезы, неглубокие, но их много. То, что жертва полностью обнажена, дает основание предполагать насилие… Простите, Дмитрий Николаевич, мою профессиональную черствость, вы ведь были с ней знакомы.

Руднев всеми силами заставлял себя думать о Зинаиде Яковлевне как об иллюстрации из учебника.

– Когда это произошло?

– Доктор говорит, что точно установить время смерти будет сложно, тело замерзло… Думаю, умерла она не здесь, а где-то в другом месте. Сюда убийца переместил уже труп, чтобы похоронить таким безумным способом. Сделать он это мог только ночью.

– Я разговаривал с ней вчера около девяти часов утра.

Дмитрий Николаевич рассказал о встрече и странном разговоре с Зинаидой Яковлевной накануне.

– Получается, она погибла вчера днем или вечером, – резюмировал Терентьев. – Где живет этот ваш Рагозин, знаете?

– Не точно. Могу узнать… Вы сказали, что на ней порезы. Может, она защищалась?

Анатолий Витальевич отрицательно покачал головой. Он понял: молодому человеку хочется верить, что, умирая, несчастная имела хотя бы малую надежду на спасение.

– Увы, Дмитрий Николаевич. Вряд ли это следы борьбы. Порезы больше похожи на рисунок. Негодяй просто водил по коже очень острым лезвием. Бритвой или скальпелем, например. И расположены раны как-то странно, только на руках, ногах и груди. Лицо не тронуто.

В этот момент из кладбищенских ворот появились двое полицейских с носилками. За ними шел доктор.

– Рисунок? – переспросил Руднев, не в силах отвести глаз от угадывавшегося под белой простыней скорбного груза. – Я могу посмотреть?.. Только на руку.

Терентьев нахмурился.

– Вы уверены, что хотите это увидеть?

– Не уверен, – признался Дмитрий Николаевич и решительно направился к носилкам.

Сыскной надзиратель подал полицейским знак остановиться.

– Готовы? – спросил он, Руднев коротко кивнул.

Терентьев слегка откинул простыню, обнажая изящную белую, словно мраморную, руку. От плеча до кончиков пальцев по ней ветвился рисунок из тонких неразрывных линий, будто нанесенный бурой краской при помощи тонкого пера.

Руднев склонился, пытаясь проследить причудливый ход рисунка. Он изо всех сил гнал от себя мысль о том, что перед ним.

– В этом есть какой-то смысл, – сипло проговорил он. – Мне понадобятся фотографии всего тела. – Руднева совершенно парализовало зрелище нетающего на мертвой руке снега, – раны точно прижизненные…

Заметив, что взгляд молодого человека стекленеет, Терентьев оправил простыню и кивком велел уносить носилки.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Он тронул Руднева за плечо.

– Да… – Дмитрий Николаевич несколько раз так глубоко вдохнул, что морозный воздух обжег ему горло и легкие. – Вы позволите мне посмотреть фотографии? – спросил он, окончательно приходя в себя.

– Что вы надеетесь на них увидеть?

– Не знаю, но мне кажется, эти линии неслучайны.

– Вы же понимаете, что это абсолютно против правил?

– Понимаю. Но вы позволите?

Терентьев потер рукой подбородок.

– Давайте так, Дмитрий Николаевич, – сказал он после недолгой паузы. – Услуга за услугу. Я, на свой страх и риск, даю вам возможность частным порядком поучаствовать в расследовании, а вы, со своей стороны, в полной мере сотрудничаете со мной по этому делу, ничего не утаивая, даже если это коснется ваших друзей.

Руднев задумался.

– Я буду полностью откровенен с вами, Анатолий Витальевич, в тех пределах, в которых мне позволит честь. Быть информатором я ни на каких условиях не соглашусь, – наконец ответил он.

– Хотя бы пообещайте не мешать мне и сообщить, когда в своей откровенности дойдете до вашего этического предела.

– Это я вам обещаю.

– Что же, в таком случае договорились. – Терентьев протянул Рудневу руку, и тот пожал ее, против общепринятых правил не снимая перчатки.

– Я должен опросить девицу Лисицыну. Садитесь в мой экипаж, Дмитрий Николаевич, проедемся вместе, – предложил Терентьев. – Заодно еще раз расскажете мне все.

Садясь в казенную карету сыскного отделения, Руднев попросил:

– Разрешите мне самому сообщить Екатерине Афанасьевне о трагедии и присутствовать при вашем разговоре. Ей так будет легче, мы, некоторым образом, друзья.

Анатолий Витальевич бросил на Руднева быстрый проницательный взгляд и без обиняков высказал предположение:

– Вы в нее влюблены, не так ли?.. Вам приходилось сообщать подобные новости человеку, к которому вы неравнодушны?

– Нет, – признался Дмитрий Николаевич, – но я обязан это сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Как вам будет угодно, – согласился сыскной надзиратель и перевел разговор на другой предмет. – Расскажите-ка мне, Дмитрий Николаевич, что вам известно об этом вашем Рагозине и как он связан с жертвой?

Руднев рассказал, что знал, естественно, упоминая кружок, в котором состояли его друзья, исключительно в контексте римского права. Поведал он Терентьеву и о трагической дуэли, где Рагозин убил безоружного противника.

– Я начинаю жалеть, что допустил вас к этому делу, Дмитрий Николаевич, – хмуро признался сыщик. – Слишком уж вы во все это вовлечены. Рагозина вы уже однозначно в душегубы записали, да и про друзей своих темните, хотя абсолютно напрасно. Неужели вы думаете, будто я ничего не знаю про их студенческую организацию?

Руднев счел за лучшее в прения не вступать.

– Анатолий Витальевич, – в свою очередь спросил он, – если вы все про студенческие организации знаете, вы должны знать и причину арестов накануне Татьяниного дня. Что произошло? Откуда у полиции появилась информация о членах кружка и почему нельзя было подождать с такими радикальными мерами?

– Продолжаете настаивать на том, что кто-то из наших служб специально спровоцировал демонстрацию?

– Я этого не говорил!

– Но думали! Ладно, не отнекивайтесь! Возможно, в своих предположениях о провокации вы не так уж далеки от истины. То, что я вам скажу, должно остаться между нами. В рамках нашего с вами, так сказать, договора. Накануне Татьяниного дня от одного из информаторов пришли сведения, что двадцать пятого готовятся несколько террористических актов, были предоставлены списки возможных организаторов и исполнителей. Естественно, полиция приняла меры. Вы ведь согласитесь, что так и надлежало поступить?

Рудневу пришлось согласиться.

– А кто был информатором? – спросил он.

Тереньтев воззрился на него с нескрываемым изумлением.

– Дмитрий Николаевич, вы неподражаемы! По-вашему, я бы назвал вам имя информатора, если бы даже знал его? А я, к слову сказать, не знаю. Меня вообще к этому делу подключили только после того, как оно вышло за рамки политических шалостей и стало делом о пятнадцати погибших в давке студентах. Я, как вы ранее изволили заметить, политическим сыском не занимаюсь, я убийц ловлю. Если уж вы от меня такой откровенности ожидаете, может, поведаете мне, кто заказал панихиду по погибшим?

– Не знаю, – пожал плечами Руднев и рассказал про церковную записку и листовку, полученные от отца Алексия.

Ему совсем не хотелось делиться этой информацией, но он прекрасно понимал, что Терентьев непременно узнает обо всем от настоятеля, а подрывать хрупкое доверие, которое начало расти между ним и сыскным надзирателем, Руднев не хотел.

Терентьев внимательно осмотрел записку и листовку.

– Надеюсь, вы понимаете, что это улики? – спросил он, возвращая их Рудневу. – Оставьте пока у себя. У вас больше шансов извлечь из этого что-то полезное, но после я их заберу и приобщу к делу.

– Анатолий Витальевич, у меня к вам еще одна просьба, – обратился Руднев к сыщику, когда они уже подъезжали к дому, где жили Лисицыны. – Среди арестованных накануне демонстрации был Петр Семенович Кормушин. Он… В общем, они с Зинаидой Яковлевной после Великого поста собирались о помолвке объявить… Похлопочите, пожалуйста, о его освобождении! Я готов вам поклясться, даже если что-то страшное и замышлялось на Татьянин день, он к этому непричастен! Он честный и благородный человек, который никогда бы не взял такого греха на душу и другим бы не позволил!

Терентьев помрачнел.

– Сделаю, что смогу, – сухо и коротко пообещал он.

Появление Руднева и Терентьева в доме Лисицыных вызвало сумятицу и переполох.

Коллежский асессор Лисицын и особенно мадам Лисицына сперва крайне обрадовались, что Катеньку спрашивает такой обходительный и изысканно одетый красавец, но когда его спутник представился сыскным надзирателем, мнение свое о незваных визитерах почтенные родители враз переменили и ни в какую не хотели допускать их к дочери. Тереньтев жестко пресек препирательства, сказав, что дело у них к Катерине Афанасьевне совсем не шуточное, а связанное со смертоубийством. От этой новости с мадам Лисицыной приключился истерический припадок, и супруг кинулся вокруг нее хлопотать. Воспользовавшись возникшей суетой, Руднев прошел к Катерине и, сперва велев ей присесть, рассказал о случившемся, с трудом подбирая слова и тщательно избегая страшных подробностей.

В тот момент, когда захлебывающаяся рыданиями Катерина кинулась в объятия абсолютно растерянного Дмитрия Николаевича, в комнату к ним вошел Терентьев, предусмотрительно неся с собой стакан воды.

Прошло немало времени, прежде чем Катерина оказалась в состоянии выговорить хоть слово, но многого рассказать она не смогла. Барышня не знала, зачем Зинаида позвала ее и Руднева на встречу и почему выбрала для этого Воскресенскую церковь. Не ведала Катерина и про отношения подруги с Рагозиным, и про терзающие Зинаиду страхи. По всему получалось, что было у девицы Линд множество секретов, которые она не доверяла даже самой близкой своей подруге.

– Я ожидал от этого разговора большего, – признался Терентьев, когда они с Дмитрием Николаевичем покинули квартиру Лисицыных. – Пока что у меня нет никаких зацепок, кроме ваших подозрений, которые очевидно грешат предвзятостью… Я должен посетить родителей жертвы, только вы, Дмитрий Николаевич, со мной не поедете. Хватит с вас и остального, – и, взглянув на усталого и расстроенного Руднева, добавил: – Давайте-ка я вас до дома довезу. Мне, пожалуй, так спокойней будет.

Дома Рудневу снова пришлось рассказывать о трагическом происшествии сперва Белецкому, после – Никитину, а вечером его ждало еще одно испытание.

Около десяти в дверь особняка на Пречистенке постучали, и Руднев, которому уже было невмоготу сносить хмурое молчание Белецкого и истеричную суету Никитина, вопреки обыкновению, сам вышел встретить посетителя.

На пороге стоял Кормушин, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Взгляд его, обычно живой и веселый, сделался тусклым и блуждающим, под глазами залегли черные тени.

– Дмитрий… Меня отпустили… Мне рассказали… Я не мог один… – бессвязно пробормотал он.

– Петр! – потрясенно воскликнул Руднев и, обняв товарища за плечи, ввел его в прихожую.

Казалось, Петр Семенович не до конца осознавал происходящее. Он безропотно позволил снять с себя заснеженную шинель и безвольно опустился на обитую бархатом банкетку.

– Дмитрий, – произнес он, с видимым усилием фокусируя взгляд на друге, – скажи, что все это неправда.

У Руднева мучительно сжалось сердце.

Давно в особняке на Пречистенке не случалось таких тяжелых вечеров.

Трое друзей и Белецкий сидели в полутемной гостиной. Впервые так близко столкнувшиеся с чужим горем, Руднев и Никитин были абсолютно растеряны и подавлены. Они не знали, чем тут можно помочь, и просто не мешали Кормушину изливать свою боль, а тот, заботливо укутанный Белецким в плед, сидел в глубоком кресле, уронив огненно-рыжую голову на руки, и безутешно рыдал. Непоседа Никитин метался по гостиной из угла в угол и тоже время от времени шмыгал носом и утирал рукой глаза. Белецкий, безмолвный и неподвижный, словно статуя, скрестив руки на груди, стоял, прислонясь к подоконнику. Руднев забился в угол дивана с альбомом и карандашом, пытаясь, по своему обыкновению, выплеснуть переживания в рисунке. Под его умелой рукой рождался образ прекрасной Зинаиды в обрамлении орнамента из белых лилий.

В доме было тихо. Слуги давно уже спали.

Внезапно в парадную дверь постучали. Белецкий, беззвучный словно тень, выскользнул в прихожую, вернулся через несколько минут и знаком позвал Руднева за собой.

– Вам передали пакет от господина Терентьева. Принес полицейский, – объявил Белецкий, когда они оказались за дверью гостиной. – Думаю, это никому из ваших друзей видеть не стоит, особенно Петру Семеновичу.

Дмитрий Николаевич взял из рук Белецкого толстый бумажный конверт и раскрыл.

– Присмотри за ними, – попросил он и направился в свой кабинет.

В конверте были обещанные сыскным надзирателем фотографии и копия медицинского заключения.