Руднев вернулся домой с твердым намерением еще раз переговорить с Никитиным. Его терзали серьезные подозрения, что участники кружка оказались замешанными в игру куда более опасную, чем им казалось.

Дома Дмитрия Николаевича ждал сюрприз – стопка книг и записка от Екатерины Афанасьевны: Любезнейший Дмитрий Николаевич! От всего сердца благодарю вас за ваше участие! Ваши книги оказались для меня крайне полезны. Более того, тема моего реферата заинтересовала мою подругу, хорошо вам известную особу. Она просила меня договориться с вами о встрече для обсуждения ключевых тезисов. Если найдете возможным, приходите завтра к Воскресенской церкви, что на Семеновском Камер-Коллежском валу. Мы будем ждать вас после утренней службы. С глубоким почтением, слушательница Высших женских курсов Екатерина Афанасьевна Лисицына.

Перечитав дважды, Руднев отдал записку Белецкому, тот пробежал глазами строки, выведенные витиеватым, но немного детским почерком.

– Не помню, говорил ли я вам уже, Дмитрий Николаевич, что все эти игры в Робеспьеров мне решительно не нравятся, – проворчал он. – Я так понимаю, вы не сможете отказать дамам в научной беседе? Будете писать ответ?

Ответ писать Руднев счел излишним.

– Когда пришла записка? – спросил он, желая понять, состоялся ли его странный разговор с Зинаидой Яковлевной раньше составления записки или позже. В том, что Екатерина упоминала именно эту подругу, он не сомневался.

– За полчаса до вашего прихода.

Ответ Белецкого ситуации не прояснял, послание могло быть написано когда угодно.

Разговор с Никитиным получился скомканным. Идти на откровенность Арсений Акимович не желал, упирая на то, что и без того вовлек Руднева в неприятности. Тем не менее он подтвердил предположение Дмитрия Николаевича о том, что еще накануне Татьяниного дня никаких планов демонстрации не было и она возникла стихийно в ответ на аресты и обыски. Не знал ничего Никитин и про листовки, оказавшиеся на лекции профессора Дашкевича.

– Клянусь тебе, Дмитрий, из наших бы никто Дашкевича не подставил! – пылко заявил Арсений Акимович. – Да и типографии у нас нет. Мы массовую пропаганду не приемлем, считаем, что такие методы чреваты непредсказуемыми последствиями.

– А шествия по Тверской вы таковыми не считаете? – не сдержался Руднев. – Ну да ладно, если не вы, значит, в университете есть и другие организации, подобные вашей, но более радикальные. Ты про них знаешь?

– Есть, конечно, – согласился Никитин. – Но мне про них мало что известно. Мы старались соблюдать конспирацию.

Руднев прикусил язык, чтобы не прокомментировать и этот пассаж.

– Как-то вы неорганизованно существуете, – заметил он. – Друг про друга не знаете. Действуете порознь, несогласованно. Это неразумно!

Никитин хмыкнул:

– Вот и он так же говорит.

Дмитрий Николаевич навострил уши, но Арсений Акимович продолжать по существу вопроса не стал.

– Ты, Дмитрий, определись. Если хочешь быть с нами, давай. Мы тебя с Петром уж сколько зовем. Если нет, то лишний раз не подставляйся.

Больше Рудневу от друга добиться ничего не удалось.

На следующий день по пути к Воскресенскому храму Дмитрий Николаевич размышлял о странностях жизни. Последний раз в церкви он был почти четыре года назад на поминальной службе по матери и сестре и уж никак не думал, что снова его туда приведет революционная история.

В отличие от большинства своих сотоварищей Руднев не был атеистом и как-то по-своему в Бога веровал, но к религиозности его вера отношения никакого не имела. Божественность для Дмитрия Николаевича выражалась исключительно в двух вещах: в гармонии форм, в чем бы она ни проявлялась, и в высшей справедливости. Как именно то или другое может быть связано с церковными правилами и службами, он решительно не понимал и относился к церкви, как к любым народным традициям или государственным нормам, то есть с уважением, но без почитания.

Еще на подъезде к Семеновскому Камер-Коллежскому валу он понял, что происходит нечто странное. Со всех сторон к Семеновскому кладбищу стекались группы молодых людей и барышень с траурными повязками на руках, а перед самой церковью собралась нешуточная толпа, тихая и скорбная. Призывно ударил колокол, а после окрестности огласил унылый поминальный звон.

Руднев понял, что в церкви служат панихиду по студентам, погибшим в Татьянин день. Из распахнутых дверей неслись слова молитвы, раскатистый голос священника перечислял имена жертв трагедии на Тверской.

Осмотревшись, он увидел Екатерину Афанасьевну. Она одиноко стояла в стороне, у кладбищенских ворот, кутаясь в шубку и втянув голову в плечи. Подошедшего к ней Руднева она сперва даже не заметила.

– Ведь здесь никого не тронут! В Божьем храме! Правда? – вместо приветствия потерянно спросила Катерина.

Дмитрию Николаевичу очень хотелось ответить утвердительно, чтобы ее успокоить, но уверенности в нем не было.

– Нам лучше уехать, – сказал он. – Мы сможем поговорить в другом месте. Зинаида Яковлевна где? Вы же о ней писали?

– Да, – отстраненно подтвердила Катерина. – Это она просила приехать сюда и позвать вас… Я ничего не знала про панихиду… Но она не пришла…

Руднев понял, что Екатерина Афанасьевна совершенно потрясена.

– Пойдемте. – Он взял девушку под руку, и та безропотно повиновалась.

На углу Мейеровского проезда Руднева дожидался извозчик. Дмитрий Николаевич усадил Екатерину Николаевну в сани.

– Поезжайте домой, – велел он барышне. – Я дождусь Зинаиду Яковлевну.

Руднев вернулся к церкви и занял наблюдательный пост чуть в стороне.

Служба закончилась. Парами и поодиночке студенты и курсистки начали расходиться.

Зинаида Яковлевна не появлялась. Простояв с полчаса, Руднев понял, что дальнейшее ожидание, по всей видимости, бессмысленно.

На всякий случай он зашел в церковь.

– Что вам, чадо мое? – спросил вышедший ему навстречу седовласый строгого вида священник и пояснил, заметив растерянный вид Дмитрия Николаевича: – Я отец Алексий, настоятель.

– Простите, я должен был встретиться здесь с другом, но мы, кажется, разминулись.

Настоятель нахмурился, окончательно смутив Руднева.

– Ваш друг, стало быть, из этих бунтарей? И вы тоже?

– Вы по этим бунтарям сейчас панихиду служили, – тихо ответил Дмитрий Николаевич и, внезапно сообразив, спросил: – Можно ли узнать, кто заказал заупокойную?

Отец Алексий пожал плечами.

– Мы в церкви таких вопросов не задаем. А почему вас это интересует? И кто вы?

– Меня зовут Дмитрий Николаевич Руднев. Я хочу разобраться, кто виноват во всех этих смертях.

Отец Алексий усмехнулся.

– Вон оно как, Дмитрий Николаевич. Вы что же, из полиции будете?

– Нет, я студент Московского университета.

Священник покачал седой головой.

– Жаль, что не из полиции. А то я бы вам задачку подкинул.

– Какую?

– Да вот у нас на кладбище последнее время что-то странное творится. – Отец Алексий провел рукой по седой бороде. – То шляется кто-то по ночам, то старый склеп чуть не вскрыли, а то как-то сторож нашел на скамье целую пачку листовок богомерзкого содержания.

– Какого содержания?

– Богомерзкого. С призывами к свержению помазанника божьего.

Отец Алексий перекрестился.

– У вас остались эти листовки? – взволнованно спросил Руднев.

Священник снова покачал головой.

– Странный вы человек, Дмитрий Николаевич.

Сперва друга искали, после спрашивали, кто панихиду заказал, а теперь, стало быть, листовками интересуетесь… Сожгли мы эту пакость.

– Все сожгли?

Отец Алексий нахмурился и внимательно посмотрел на молодого человека.

– Подождите здесь, – приказал он ему, неспешно прошел в ризницу, а после вернулся, держа в руке какую-то бумагу.

– Вот, держите. Это та самая богомерзкая листовка. Я повелел одну оставить, чтобы в полицию передать, если безобразия не прекратятся.

Дмитрий Николаевич взял из рук священника мятый листок с поплывшими, видимо от талого снега, буквами. Листовка была один в один как те, что разбросали на лекции профессора Дашкевича.

– А это вот записка о поминании. Может, почерк вам что-то подскажет? – Отец Алексий протянул Рудневу простую разлинованную тетрадную страничку с пятнадцатью именами.

Почерк Дмитрию Николаевичу был неизвестен, хотя и показался смутно знакомым.

– Отец Алексий, а что это за скамья, где листовки нашли?

– Так пойдемте, покажу.

Прогулка по кладбищу представлялась Рудневу сомнительным удовольствием, но он счел необходимым прояснить ситуацию.

Они вышли из церкви. Отец Алексий шел медленно, осторожно преодолевая островки наледи и опираясь о толстую палку, аккуратно отполированную и потемневшую от времени.

– Кладбище наше тихое, – рассказывал он. – Захоронения в основном уже старые. Именитых покойников мало, так что посетителей у нас много не бывает. – Взглянув на притихшего Руднева, отец настоятель поинтересовался: – Вас что-то беспокоит?

– Нет, ничего, – отозвался Дмитрий Николаевич. – Просто я не люблю кладбища. Неуютно себя на них чувствую.

Священник усмехнулся:

– Так это ж только покойникам на кладбище уютно, – и строго спросил: – Вы, Дмитрий Николаевич, когда на исповеди последний раз были?

– Давно, – признался Руднев.

– Так вы приходите в воскресенье. После исповеди и святого причастия душа-то куда как спокойнее, и страхов в ней меньше.

– Я подумаю, отец Алексий, – неуверенно пообещал Дмитрий Николаевич.

Они вошли в ворота кладбища. Могилы были припорошены снегом, а дорожки аккуратно расчищены и присыпаны песком.

Отец Алексий указал куда-то вперед и левее.

– Это там, в старой части. Готовы прогуляться?

– Если обещаете, что ваши покойники из могил не встанут, – пробормотал в ответ Руднев.

Священник укоризненно покачал головой.

– Нельзя такими вещами шутить.

Они прошли до старой части кладбища, где среди покосившихся оград и бурно разросшихся кустов сирени торчали старые кресты и надгробья с полустертыми от времени надписями.

– Вот на этой скамье листовки и лежали. – Отец Алексий кивнул на давно сгнившую доску, зажатую между двух оград. – А вон, – он указал своей палкой на что-то темнеющее за кустами, – склеп купцов Виноградовых. Его-то и пытались вскрыть. Видите, ветки поломаны? Похоже, злодеи здесь и прошли.

Руднев осмотрелся. Выпавший ночью снег покрывал все вокруг тонким сверкающим саваном. Никаких следов, кроме тех, что оставили они с отцом настоятелем, видно не было.

Уже собираясь пробраться через сирень к склепу, Дмитрий Николаевич заметил могилу через две от скамьи, выделяющуюся среди остальных своей высотой и странной, будто всклокоченной, поверхностью.

– Чья это могила? – спросил Руднев, указав на нее священнику.

– Не помню, – ответил тот. – Нужно записи поднимать, здесь очень старые захоронения.

Они подошли ближе и увидели, что на могиле лежит присыпанная снегом гора цветов.

– Старые? Тогда откуда здесь цветы? – спросил скорее самого себя Дмитрий Николаевич, сердце которого сжалось от дурного предчувствия. – Позвольте вашу трость, отец Алексий.

Внутренне собравшись, он сунул палку в цветочную кипу и наткнулся на что-то плотное. Снег осыпался, открывая взгляду россыпь белых лилий. Руднев поворошил их, сбрасывая на землю.

Из-под цветочного покрывала показалась сперва копна темных вьющихся волос, а потом женское лицо, при жизни невероятно красивое, но теперь искаженное почти до неузнаваемости.

Это была Зинаида Яковлевна Линд.

Руднев ухватился за ограду и зажмурился, силясь побороть головокружение и устоять на ногах.

– Напророчили, – выдохнул за его спиной отец Алексий и перекрестился.