После ухода Терентьева по Пречистенке принялись фланировать странные субъекты, внешний вид и повадки которых сомнений в их профессиональной принадлежности не оставляли. Судя по тому, что филеры даже и не пытались скрываться, приставлены они были не столько для наблюдения, сколько для острастки, и, хотя особых неудобств не доставляли, разве что изрядно раздражали слуг, присутствие их мешало отправить гонца к Екатерине Афанасьевне с весточкой о том, что Никитин жив и почти здоров.

В конце концов Белецкий все-таки покинул особняк через черный ход и, пройдя садом, вышел на соседнюю улицу, откуда беспрепятственно добрался до дома, где квартировали Лисицыны, а после вернулся обратно тем же путем. Девице Лисицыной он передал связку учебников по истории и написанную аккуратным убористым почерком записку: Уважаемая Екатерина Афанасьевна! Как обещался, передаю вам подборку книг для вашего реферата. Учебник, интересующий вас более остальных, мне найти также удалось во вполне сносном состоянии. Однако пока имею необходимость оставить его у себя. С заверениями глубочайшего почтения, Руднев Д. Н.

Дмитрию Николаевичу очень хотелось приписать к конспиративной записке что-нибудь еще, более прочувствованное, но он счел это в сложившейся ситуации неуместным, а по отношению к другу и вовсе неправильным.

Никитин очнулся уже за полночь. До этого времени Руднев с Белецким по очереди дежурили у его постели. Подпускать к раненому слуг они не решились, опасаясь посвящать в происходящее лишних людей, хотя на кухне и в лакейской только и было разговоров, что о скрывающемся в доме революционере, о возмутительном вторжении полиции да о том, что при барыне-то такого скандала точно бы не случилось.

Дмитрий Николаевич боролся со сном над книгой, когда Арсений Акимович наконец открыл глаза.

– Слава богу! – облегченно вздохнул Руднев. – Я уж хотел снова доктора к тебе звать! Как ты себя чувствуешь?

Никитин ощупал повязку на голове и поморщился:

– Голова болит. – Он осмотрелся, близоруко щурясь. – Где я? Что произошло?

– Ты у меня дома. Тебя камнем задело. Доктор сказал, ничего страшного, отлежишься пару дней и будешь как новенький.

Арсений Акимович заволновался.

– Дмитрий! Что там было на Тверской? Чем закончилось?

Руднев помрачнел. Памятуя наставления доктора о том, что Никитина нужно всячески оберегать от нервных потрясений, он не очень-то понимал, как отвечать другу, но, решив в конце концов, что утаивание правды лишь еще более расстроит товарища, рассказал Арсению Акимовичу все, не скрывая страшных подробностей про погибших, пострадавших, а также про то, что за Никитиным приходила полиция и что тот на волосок от ареста.

– Я не могу у тебя оставаться, – заявил Никитин, выслушав Дмитрия Николаевича, и попытался встать.

– Лежи! Куда ты собрался? По городу рыскает охранка. У меня перед домом филеры дежурят, как раз тебя дожидаются.

– Выберусь как-нибудь. Не хочу я тебя под неприятности подставлять! Ты мне жизнь спас!

– Никуда я тебя не пущу! Что я Екатерине Афанасьевне скажу, если с тобой что случится?

Повисла неловкая пауза. Развивать тему девицы Лисицыной никто не решился.

– Арсений, ты знаешь, что Петр арестован? – наконец спросил Руднев.

– Знаю. – Никитин стукнул кулаком по постели. – Не понимаю, как такое могло произойти! Ко всем нашим приходили! Пятерых в охранку забрали. Я думал, меня тоже арестуют, особенно после того, как слизняк Коровьев у моей фамилии галочку поставил.

– Откуда они про ваш кружок узнали, как думаешь?

– Понятия не имею! Сболтнул кто-то!

– Если пришли ко всем, получается, что это кто-то из ваших же.

Никитин нахмурился.

– Дмитрий, ты ведь не так просто это сказал, да? Говори же, что у тебя на уме!

Вместо ответа Руднев продолжил расспросы:

– Скажи, Арсений, а Рагозин тоже арестован? Я его среди ваших на демонстрации не видел.

– Нет, он, говорят, успел сбежать перед самым приходом охранки. Но почему ты?..

– Погоди! Он был с вами на Тверской?

– Был, черт возьми! К чему ты клонишь? Я знаю, что вы с ним как кошка с собакой, и, право, человек он не самый приятный, но идеям нашим предан!

Руднев поморщился, будто глотнул горечи.

– Не знаю, чему он там предан, да только я его третьего дня видел премило беседующим с Коровьевым. Они шептались, как два заговорщика.

– Быть того не может! Ты обознался! – Возмущенный подозрениями друга, Никитин начинал все больше кипятиться. – Где ты их мог видеть?

Дмитрий Николаевич рассказал про странную встречу.

– Этому должно найтись какое-то объяснение! – не желал сдаваться Никитин. – Никто из наших, тем более Рагозин, не может быть предателем. Ты вот знаешь, что он ради нашей борьбы от семьи отрекся? Живет в Палашевском переулке в одной комнате с семью товарищами, а мог бы, как ты… – Арсений Акимович запнулся. – Извини, я не в том смысле… Просто хочу сказать, что он одержимый.

Слегка уязвленный, Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Ну, допустим, между местом проживания и порядочностью человека связи я не вижу. Однако ты сам подумай, Арсений, пусть не Рагозин, но это точно один из ваших, тот, кто всех вас знает. Кстати, мне Петр вроде бы говорил про какого-то вашего нового товарища и что теперь у вас все по-другому?

Никитин замялся.

– Ладно, забудь! Знать ваши глупые тайны не желаю! – Уже всерьез обидевшись, Дмитрий Николаевич поднялся и направился прочь. – Спи! Доктор велел тебе покой обеспечить.

– Дмитрий! – сокрушенно воскликнул Никитин. – Я тебе как самому себе верю! Просто, чем ты меньше знаешь, тем с тебя и спрос меньше, если что. Не хочу я тебе жизнь осложнять!

– Вовремя ты про это подумал! – буркнул Руднев. – Ладно. Все, хватит разговоров. Завтра договорим. Утро вечера мудренее.

Однако наутро Руднев разговоров с Никитиным решил избежать и первым делом отправился в университет. Белецкому он строго-настрого наказал с Арсения Акимовича глаз не спускать, всерьез опасаясь, что тот при первой же возможности покинет дом на Пречистенке, где было для него сейчас самое безопасное место. Руднев искренне надеялся, что, памятуя о давнем знакомстве, Терентьев оставит Руднева и Никитина в покое, и ничего опаснее внимания филеров им не грозит. Но рассказывать все это Никитину он не хотел, понимая, что приятельство друга с чиновником сыскной полиции тот вряд ли одобрит.

После событий прошлого дня атмосфера в Москве оставалась мрачной и напряженной. Одетый в студенческую форму, да еще и со свежей ссадиной на лице, Руднев всю дорогу от Пречистенки до Моховой ловил на себе то испуганные, то откровенно враждебные взгляды.

От Боровицкой площади через каждую сотню шагов начали появляться жандармские посты, а перед аудиторным корпусом вокруг сквера стояло оцепление, не пускавшее никого дальше чугунной ограды. Студенты толпились на улице. Лица у всех были встревоженные, напряженные, потрясенные.

Из разговоров Руднев понял, что университет оцепили еще со вчерашнего вечера, и теперь все ждали появления ректора.

Спустя полчаса жандармская цепь отступила ближе к крыльцу. Толпа хлынула в сквер. Раздавались требования пропустить студентов в здание, однако вступать в конфликт с блюстителями порядка никто не решался.

Наконец на университетское крыльцо вышла группа из десятка человек: ректор, деканы, глава попечительского совета и московский обер-полицмейстер.

Ректор, профессор Павел Алексеевич Некрасов, поднял руку, призывая студентов к тишине. Тревожный гул сперва усилился, а после распался напряженной звенящей тишиной, в которой стал слышен скрип снега под ногами.

– Господа студенты! – воззвал Павел Алексеевич сильным лекторским голосом и сделал паузу. Казалось, тишина стала осязаемой. – Господа студенты! Вчера произошло ужасное, трагическое событие, унесшее жизни ваших товарищей. – По скверу прокатился вздох, ректор снова на несколько секунд замолчал. – В минуту скорби я обращаюсь к вам! К вашему разуму! К вашей совести! К вашим сердцам! Я прошу вас, господа, проявить выдержку и благоразумие! И требую прекратить любые выступления и иные проявления бунта. Ради вашего же блага я вынужден ввести суровые меры по выявлению и пресечению всякого рода политических движений. В связи с чрезвычайной ситуацией я допускаю к университетским разбирательствам службы Министерства внутренних дел и снимаю неприкосновенность как со студентов, так и с преподавателей.

Сквер взорвался возмущенными криками. Жандармы оттеснили студентов от ступеней на несколько шагов. Ректор выжидал.

– Тише! – наконец гаркнул он, перекрывая гул толпы. – Слушайте меня! С сегодняшнего дня я ввожу запрет на сборища в количестве более пяти человек и наделяю инспекторов факультетов особыми правами учинять допрос любому, кого они сочтут неблагонадежным. В случае отказа подчиняться или дерзкого поведения им предписано незамедлительно передавать смутьяна полиции, которая будет до особого распоряжения господина обер-полицмейстера дежурить во всех корпусах университета. Всякий, кто окажется хотя бы заподозрен в причастности к заговорщицкой деятельности или к агитации, будет подвергнут аресту как политический преступник и исключен из университета без права восстановления или поступления в другое высшее учебное заведение. Все эти меры будут действовать до тех пор, пока ряды наши полностью не очистятся от нигилистской скверны, а наш славный университет не превратится вновь из очага смуты в храм науки и колыбель прогресса! – Толпа гудела, но мощный голос ректора был слышен во всех уголках университетского сквера. – Я призываю вас, господа студенты: вспомните, зачем вы вступили в эти священные стены! Что вело вас? Жажда знаний! Стремление служить России!

– Дмитрий Николаевич. – Кто-то дернул Руднева за рукав.

Он обернулся и увидел перед собой Зинаиду Яковлевну Линд.

– Мы можем поговорить? – тихо спросила та, умоляюще глядя на Руднева. Лицо ее было скорбным.

Руднев взял Зинаиду Яковлевну под руку и провел через толпу в менее забитый людьми угол сквера. Он чувствовал, что барышня дрожит.

– Зинаида Яковлевна, я слушаю вас. Что-то случилось? С Петром?

Она отрицательно качнула головой.

– Про Петра я ничего не знаю со дня его ареста. – Глаза Зинаиды наполнились слезами, несколько секунд она молчала, стараясь совладать с собой, потом ухватила Руднева за руку и сбивчиво зашептала: – Дмитрий Николаевич, мне нужна помощь! Происходит нечто страшное! Я боюсь! Я не знаю, к кому обратиться!

– Расскажите мне все! Я помогу вам! – пылко заверил Руднев.

Зинаида Яковлевна закусила губу. Взгляд ее сделался затравленным.

– Я боюсь! – повторила она, и по ее щекам потекли слезы.

– Кого вы боитесь? Скажите же! Я смогу вас защитить!

В этот момент испуганный взгляд Зинаиды Яковлевны остановился на чем-то за спиной Руднева и наполнился таким ужасом, что Дмитрий Николаевич вздрогнул. Он резко обернулся, проследил ее взгляд и увидел стоящего за оградой сквера Рагозина.

– Это он вам угрожает? – спросил Руднев.

– Нет-нет… – Зинаида Яковлевна замотала головой. – Нет! Простите! Я просто истеричная дура! Забудьте! Мне нужно идти.

– Да не стану я ничего забывать! – Руднев удержал собеседницу за локоть. – Что вас беспокоит?! Расскажите!

Она отстранила его руку.

– Прошу вас! Пожалуйста, забудьте! – прошептала она и коснулась его разбитой скулы холодными как лед пальцами. – Держитесь от всего этого подальше!

– Зинаида Яковлевна, молю вас, доверьтесь мне! Я же вижу, что происходит что-то нехорошее! Я ваш друг!

– До свидания, Дмитрий Николаевич!.. Ангел ждет меня за седьмой печатью, – прошептала Зинаида Яковлевна и побежала к калитке, прежде чем ошеломленный Руднев успел ее остановить.

Дмитрий Николаевич увидел, как Зинаида Яковлевна вышла к Рагозину. Они коротко о чем-то переговорили, Григорий Алексеевич взял барышню под руку, и они заспешили вниз по улице.

Руднев ничего не понимал, но на душе у него было неспокойно. Он все еще решал, как правильно поступить – последовать за Рагозиным и Линд или не делать этого, – и тут увидел соглядатая, пристально наблюдавшего за ним из-за ствола вековой липы. В шпионе Дмитрий Николаевич безошибочно узнал Филимона Антиповича Коровьева.

– Да что здесь, черт возьми, происходит?! – воскликнул молодой человек и кинулся за инспектором, но тот словно сквозь землю провалился.

Молодой человек несколько минут безрезультатно пометался по университетскому скверу, пока его не остановил резкий окрик:

– Руднев!

Со стороны бокового входа к Дмитрию Николаевичу шел профессор Строгонов.

– Я хочу с вами переговорить, господин Руднев, – повелительно произнес он, подходя ближе, – но не здесь. Тут шумно. Следуйте за мной.

Уставший удивляться странностям этого дня, Руднев пошел за профессором. Тот провел его к Казаковскому корпусу, но, вопреки ожиданиям Дмитрия Николаевича, в здание заходить не стал, а, не сбавляя размашистого шага, прошел во внутренний двор университетских строений.

– Вот что, господин Руднев, – без предисловий заговорил Михаил Петрович. – Я наслышан о вас как о человеке с большим потенциалом.

– Спасибо, господин профессор, вы слишком щедры к моим скромным заслугам, – Руднев был вынужден ответить, чтобы заполнить возникшую паузу. К чему клонил профессор, он пока не понимал, и в свете последних событий это его сильно беспокоило.

– Бросьте! Это не комплимент, а констатация факта. Вы – талантливый молодой человек из благородной семьи и с репутацией по нынешним временам так просто совершенно идеальной. Вас ждет блестящее будущее, если только вы разумно распорядитесь своей судьбой и сделаете правильный выбор.

Профессор снова замолчал, испытующее глядя на Руднева.

– Простите, господин профессор, но я не понимаю, к чему этот разговор, – осторожно ответил тот.

– Вы уже избрали для себя трудовое поприще?

– Нет, господин профессор.

– Что ж, у вас еще есть время. Однако, уверен, вы понимаете, что для успешной карьеры вам необходима достойная протекция? Вы же хотите добиться успеха и славы? Не правда ли, молодой человек?

– Боюсь, я не так амбициозен, как вы обо мне думаете, – уклончиво ответил Руднев, которому разговор нравился все меньше и меньше.

Дмитрия Николаевича беспокоил не только оборот, который принимала беседа, но и выбранный Строгоновым маршрут. Пройдя через внутренний двор, они свернули на боковую аллею, ведущую, как было хорошо известно Рудневу, прямиком к бывшему особняку княжны Волконской. Его правое крыло, в котором уж несколько десятков лет планировалось организовать новые медицинские лаборатории, пустовало, а в левом располагался анатомический театр. Места этого Руднев откровенно страшился.

– Амбиции, друг мой, дело наживное, – меж тем продолжал Михаил Петрович. – Как говорится, аппетит приходит во время еды. Однако, не имея должного старта, потом поздно надеяться на достойное удовлетворение своих ожиданий. Вы меня понимаете?

– Простите, господин профессор, но нет. Вернее, я не понимаю, почему вы говорите со мной об этом.

– Осторожность – полезное качество для правоведа! – похвалил Строгонов. – Хотя, судя по разбитому лицу, осторожны вы не всегда и не во всем, – профессор саркастически улыбнулся. – Не сверкайте на меня глазами, Руднев, я не собираюсь читать морали. Напротив, у меня к вам предложение. Я располагаю очень хорошими и, так сказать, надежными связями в самых разных ведомствах и готов предложить вам свое покровительство и обеспечить протекцию.

Руднев остановился, идти дальше он не хотел.

– Ваше предложение крайне лестно для меня, господин профессор.

– Но?..

– Но я по-прежнему не понимаю, чем обязан такому вниманию с вашей стороны.

– Что же, начистоту так начистоту. Вы правы. Мое предложение не бескорыстно… Почему вы остановились? Идемте.

Строгонов снова зашагал по направлению к дому Волконской, и Руднев был вынужден следовать за ним.

– Куда мы идем, господин профессор? – не выдержал Руднев, чувствуя, как в душе поднимается паника.

– В анатомический театр. Лучшее место для приватных разговоров. Там никого никогда не бывает в неучебное время, и нам никто не помешает.

– Но мы и так разговариваем!

– Пока говорю я, а вы, молодой человек, слушаете и задаете вопросы. Мне бы хотелось поменяться с вами ролями, и что-то мне подсказывает, что случайные свидетели нам при это не нужны. Особенно вам!

– О чем вы, профессор?

– О той информации, которой вы располагаете и которой поделитесь со мной в обмен на мое покровительство. Не прикидывайтесь дураком, Руднев, вы понимаете, о чем я говорю. Почему бы вам не быть откровенным со мной? Тем более, что это будет полезно для вашего будущего.

К тому времени они уже дошли до двери анатомического корпуса, и Михаил Петрович гулко постучал в нее кулаком. Дверь открыл старый привратник. Судорожно глотнув воздуха, Руднев вошел вслед за профессором. Сердце у Дмитрия Николаевича билось как-то неправильно: то припускалось вскачь, то подпрыгивало к горлу и замирало, будто пришибленное. Больше всего на свете ему хотелось бежать как можно дальше от этого тихого и пустынного особняка, но неприятный и опасный поворот разговора заставлял следовать за Строгоновым.

– Господин профессор, я правильно понимаю, вы предлагаете мне доносить на моих товарищей? – спросил он, стараясь дрожанием голоса не выдать страх, все сильнее им овладевающий.

– Если вам нравится это так называть, то извольте.

– А вы это как называете?

– Я, сударь мой, называю это сознательностью и участием в восстановлении чести и величия Московского университета. Я, видите ли, глубоко уважаю нашего ректора, но меры, принятые Павлом Алексеевичем, считаю бессмысленными. Что толку пугать студентов полицией? Это только подхлестнет волну недовольства. Достаточно просто проявить публичную жесткость в отношении радикалов и публичную же гуманность в отношении колеблющихся, и смута сама собой уляжется. Вы не согласны?

– По крайней мере, я не согласен становиться доносчиком. Об остальном, простите, я с вами дискутировать не стану.

– Не хотите становиться доносчиком? Стало быть, вам есть что доносить?.. Что вам известно, Руднев? Отвечайте!

Строгонов внезапно остановился, резко поворотился, и они оказались с Дмитрием Николаевичем лицом к лицу. От неожиданности Руднев отпрянул и налетел на дверь, поддавшуюся под его спиной. Он обернулся, на двери висела табличка: «Морг». Руднев в ужасе дернул ручку, словно обитатели покойницкой могли выскочить и напасть на него.

– Так вам есть что мне рассказать? – повторил свой вопрос Михаил Петрович, внимательно наблюдая за судорожными движениями молодого человека.

Панический ужас полностью охватил Дмитрия Николаевича, лишив возможности не то что говорить, но даже дышать. Молодому человеку казалось, что, если он сейчас не окажется на воздухе, то задохнется и умрет. Ничего не ответив Строгонову, Руднев на ватных ногах направился к выходу, придерживаясь рукой за стену.

Лишь когда тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, Дмитрий Николаевич смог вдохнуть. Не смея посмотреть назад, он прошел до угла Казаковского корпуса, от которого уже не было видно жуткого особняка, привалился спиной к стене, сполз на снег и просидел так несколько минут, пока не смог выровнять дыхание и унять дрожь.