Утром двадцать пятого января Дмитрий Николаевич проснулся от настойчивого стука в дверь своей спальни.

– Белецкий… – простонал он, накрывая голову подушкой.

Растивший Руднева с малолетства, Белецкий особое внимание уделял физическому воспитанию и развитию силы духа молодого человека. В частности, это заключалось в ежедневных тренировках и обязательных подъемах ни свет ни заря. И хотя Дмитрий Николаевич ребенком уже не был, а Белецкий после трагической гибели остальных членов семьи Рудневых из наставника перешел в статус управляющего, традиции неизменных физических упражнений и ранних подъемов сохранялись по сей день. Дмитрий Николаевич не любил ни того ни другого, но манкировать «распорядком жизни благородного человека» непреклонный Белецкий ему не позволял.

Дверь в спальню распахнулась.

– Белецкий, помилосердствуй! Ради великомученицы Татьяны! Дай поспать! – взмолился Руднев, зарываясь в одеяло.

– Дмитрий Николаевич! – обычно ровный голос Белецкого прозвучал так тревожно, что с Руднева слетел весь сон.

– Что случилось? – спросил он, садясь.

Лицо Белецкого было хмурым, взгляд напряженным.

– К вам пришла Екатерина Афанасьевна. Она очень взволнована. Кажется, с вашими друзьями случилась беда.

Руднев кинулся одеваться. Пренебрегая приличиями, он вышел к гостье взлохмаченный и без галстука.

– Екатерина Афанасьевна, что произошло?

Она заломила руки и с рыданиями пала ему на грудь.

– Дмитрий Николаевич, такое несчастье! – сквозь слезы с трудом проговорила она. – Петр Семенович арестован!

– Арестован?!. О господи!.. Екатерина Афанасьевна, присядьте! – Руднев усадил плачущую Катерину в кресло, а Белецкий поставил перед ней чашку горячего чая.

– Успокойтесь и выпейте, – сурово приказал он гостье.

Резкость Белецкого возымела свой эффект – рыдания утихли.

Прихлебывая чай и шмыгая носом, Катерина начала рассказывать.

– Ко мне утром прибежала Зинаида. На ней просто лица не было! Говорит, что сегодня ночью ко всем членам кружка приходила охранка. Пятерых арестовали, в том числе Кормушина.

– К Зинаиде Яковлевне тоже приходили?

– Да, обыск учинили. У ее отца, Якова Соломоновича, даже с сердцем плохо стало. Но Зинаиду не тронули. А потом к ним прибежал сосед Петра Семеновича и сказал, что Петра арестовали.

– Что с Никитиным? Вы знаете?

Катерина снова залилась слезами.

– Не знаю! Я к нему побоялась идти. Сразу к вам. Горе-то какое! Что же теперь будет?!

– Я найду Арсения, – заявил Руднев. – Белецкий, проводи Екатерину Николаевну домой.

– Я предпочел бы пойти с вами, – объявил Белецкий.

– Она не может здесь оставаться! И одной ей тоже сейчас идти нельзя.

Скрепя сердце, Белецкий был вынужден согласиться с этими аргументами.

Поиски Никитина Руднев решил начать с комнаты, которую Арсений Акимович снимал со своим земляком в Дашковом переулке. Ни того ни другого дома не оказалось. Тогда Дмитрий Николаевич велел дожидавшемуся его извозчику гнать на Моховую. В Татьянин день ехать к университету ванька [39] опасался, да и молодой заполошный барин, одетый хоть и дорого, но уж больно небрежно, доверия не внушал. Вопрос решило щедрое обещание Руднева заплатить извозчику аж целый рубль.

Однако до университета они не доехали. На пересечении Моховой и Большой Никитской путь им преградила толпа студентов.

Сунув ваньке обещанную плату, Руднев на ходу спрыгнул с саней.

С одного взгляда становилось ясно, что настроение у студентов совсем не праздничное. Толпа угрожающе гудела и двигалась в сторону Тверской.

Руднев силился разглядеть в этой массе возбужденных лиц хоть кого-нибудь знакомого. Наконец он увидел своего приятеля с медицинского, того самого, что помог ему достать цветы фуксии из оранжереи аптекарского огорода.

Нырнув в толпу, Дмитрий Николаевич с трудом протолкнулся к студенту-медику.

– Руднев! Ты тоже пришел! – взволнованно прокричал тот, стараясь перекрыть общий гвалт. – Давай к нам!

– Что здесь происходит?

– Ты что, не знаешь?! Со вчерашнего дня человек двадцать арестовали. Охранка прочесала все студенческие общежития от Бронной до Палашевского. Мы идем к дому генерал-губернатора. К нам товарищи из Петровской академии и Технического училища присоединились. Больше тысячи человек собралось! Идем!

– Погоди! Ты Никитина видел?

– А как же! Он там, впереди, с комитетом.

Дослушивать Руднев не стал. Проталкиваясь через толпу, он начал пробираться к Никитскому переулку. Через путаный лабиринт арок и внутренних дворов Дмитрий Николаевич вышел на Тверскую и увидел, как со стороны Кремля по заснеженной улице течет людской поток. Нестройный хор голосов завел «Марсельезу».

У Руднева мороз пробежал по коже: «Господи! Что эти безумцы делают?! Зачем же все так?!» – мелькнуло у него в голове, но рассуждать о методах революционной борьбы было некогда.

Толпа поравнялась с проулком, где ее ожидал Дмитрий Николаевич. В первых рядах демонстрантов Руднев увидел Никитина.

– Арсений! – закричал он, понимая, что товарищ его вряд ли услышит. – Арсений!

В этот момент произошло страшное: с Камергерского переулка в студенческий строй врезалась толпа разъяренных торговцев с Охотных рядов. Здоровенные мужики были вооружены кто кольями, кто вожжами.

– Бей штудентов! Бей! – орали они, остервенело раздавая жестокие удары.

Строй демонстрантов смешался и рассыпался, студенты ринулись на нападавших.

Не раздумывая более ни секунды, Руднев кинулся в гущу побоища. Благодаря бесконечным тренировкам Белецкого он, несмотря на свое субтильное телосложение, был ловок, силен и драться, надо сказать, умел отлично.

Уворачиваясь от сыплющихся со всех сторон ударов и щедро отвечая на них, Руднев пробивался к Никитину. Когда до товарища оставалось не более десятка шагов, в воздухе засвистели камни. Кто их швырял – студенты или охотнорядцы – понять было невозможно. Дмитрий Николаевич пригнулся, прикрывая голову, и рванул вперед, через замешкавшуюся под каменным градом толпу.

Подле Никитина он оказался в тот самый момент, когда Арсений Акимович шатнулся, ухватившись за голову, и начал заваливаться. Руднев подхватил товарища, лицо которого заливала кровь. Перекинув руку Никитина себе через плечо, Дмитрий Николаевич поволок друга к тротуару, проталкиваясь сквозь толпу.

Тут над Тверской прокатился тревожный рокот. Со стороны бульваров на демонстрантов мчался жандармский разъезд, размахивая нагайками. Толпа колыхнулась и двинулась обратно к Моховой. Началась давка.

Руднев с трудом удерживался на ногах, понимая, что под грузом бесчувственного тела ему долго не устоять. Положение становилось отчаянным. Толпа несла его, не давая выбраться.

Вдруг сильная рука ухватила Руднева за шиворот. Он обернулся и увидел Белецкого. Тот подхватил Никитина на руки. Вдвоем им удалось пробиться в переулок.

Дмитрий Николаевич остановился, тяжело переводя дыхание, но Белецкий поторопил его:

– Нужно быстрее уходить. Помогите мне его нести.

Они подхватили Никитина под руки и, не останавливаясь, потащили через лабиринт проулков, пока не вышли к Большой Никитской.

Улица казалась непривычно пустынной, но тут, на их счастье, прямо перед ними из Большого Кисловского переулка выкатились сани.

– Стой! – рявкнул на извозчика Белецкий, но тот, увидев двух господ, тащащих третьего в студенческой шинели и залитого кровью, натянул поводья, намереваясь на всем ходу развернуться и убраться подобру-поздорову.

– Стой, тебе говорю! – угрожающе повторил Белецкий, вынул из кармана револьвер и наставил на онемевшего от ужаса мужика.

Когда сани сорвались с места, Руднев накинулся на бывшего наставника:

– Белецкий, ты с ума сошел оружием размахивать? Хочешь, чтобы мы в кутузку угодили?

– Это вы меня будете благоразумию учить? – огрызнулся Белецкий, стирая платком кровь с лица и головы Никитина. – Рана, кажется, небольшая, но крови много.

– Как ты меня нашел?

– Я не вас, а Арсения Акимовича искал. Это было проще. – Белецкий окинул бывшего воспитанника тревожным взглядом. – Вы сами целы? У вас кровь на лице.

Руднев провел рукой по щеке и ойкнул, задев глубокую ссадину.

До особняка на Пречистенке они домчали минут за десять и внесли все еще не пришедшего в сознание Никитина в дом, перепугав этим и без того встревоженную событиями дня прислугу. Белецкий незамедлительно послал за доктором.

Почтенный эскулап, много лет пользовавший семью Рудневых, лишних вопросов задавать не стал. Он обработал рану, сказал, что она не опасна, а обморок у Никитина вызван нервным потрясением, велел обеспечить пострадавшему покой и пообещал вернуться на следующий день, чтобы проведать пациента.

Дмитрий Николаевич и сам после всего пережитого, признаться, мечтал о покое. Но едва он успел смыть с себя кровь и переодеться, как на пороге его особняка появилась полиция во главе с сыскным надзирателем в чине титулярного советника, звавшимся Анатолием Витальевичем Тереньтевым. Волей судьбы этот полицейский чиновник был хорошо знаком Рудневу и Белецкому.

– Не думал, господин Руднев, что наша встреча состоится при таких обстоятельствах, – сурово произнес Терентьев, войдя в гостиную вслед за Белецким.

– Что же это за обстоятельства, которые привели вас в мой дом, господин титулярный советник? – сухо и официально спросил Дмитрий Николаевич, не предложив сыщику сесть.

Анатолий Витальевич смерил молодого человека сердитым взглядом, затем взглянул на Белецкого, застывшего в дверях с каменным лицом и скрещенными на груди руками.

– Подождите меня на улице, – приказал сыскной надзиратель сопровождающим его полицейским и, когда те удалились, снова заговорил с хозяином дома.

– Мне известно, Дмитрий Николаевич, что вы скрываете у себя одного из зачинщиков сегодняшних беспорядков.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Бросьте! Все вы прекрасно понимаете. У нас есть свидетельские показания, что вы вынесли из толпы раненого товарища, а еще мы нашли извозчика, который привез вас сюда. Кстати, господин Белецкий, извозчик сказал, что один из трех господ – худой и высокий – наставил на него пистолет. Вы как-то можете это объяснить?

Белецкий выдержал колючий взгляд сыщика, даже не сморгнув.

– С каких пор, Анатолий Витальевич, вы стали заниматься политическим сыском? – холодно спросил Руднев. – При нашей последней встрече вы, помнится, убийц ловили. А теперь что же, студентов да курсисток?

Терентьев на провокацию не повелся.

– Вы ведь знаете, что на Тверской произошло? – спросил он в ответ. – Там пятнадцать человек до смерти затоптали, а еще сотня изувечены. По моему убеждению, да и по закону тоже, те, кто это затеял, самые настоящие убийцы и есть!

– В том-то и вопрос, кто это затеял? Уверен, что те же, кто на студентов охотнорядцев натравил да конями их потом гнал.

– Значит, вы и про охотнорядцев знаете, и про коней? А говорите, не понимаете, о чем я говорю. Скулу-то вам где разбили?

Руднев молчал.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, против вас у меня ничего серьезного нет, так что вы мне не нужны, а вот дружка вашего революционного извольте предъявить.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – упрямо повторил Руднев.

– Желаете, чтобы я приказал обыск у вас учинить?

– На каком основании?

– Вы нарываетесь, Руднев!

– У вас нет никаких оснований, иначе бы вы уже весь мой дом перевернули.

Терентьев долго молчал, сверля Дмитрия Николаевича недобрым взглядом.

– Послушайте, – произнес он наконец неожиданно устало. – Вы, Дмитрий Николаевич, несмотря на ваше несносное нахальство, мне симпатичны, и зла я вам не желаю. Но мне очень хочется найти и призвать к ответу негодяев или безумцев, как вам будет угодно, из-за которых полтора десятка молодых людей лежат сейчас в мертвецкой. И если вы станете мне в этом мешать, клянусь, я забуду о своей симпатии.

– Я не буду вам мешать, Анатолий Витальевич, и буду рад вам помочь. Да только вы не там убийц ищете! Разве вы не понимаете, что имела место чудовищная провокация?

– Вам нравится так думать, молодой человек! На самом же деле группа преступных смутьянов раздула демонстрацию, в результате которой произошла давка и погибли пятнадцать человек.

– Не должно было быть никакой демонстрации! Кто-то ее спровоцировал! Ночью прошли обыски и аресты. С чего вдруг? Накануне-то Татьяниного дня!

– Откуда же вам все это известно?

Руднев осекся. Терентьев покачал головой.

– Очень вам советую: не вмешивайтесь в это дело, Дмитрий Николаевич. Впрочем, кому я говорю?! – Он повернулся уходить и добавил от самой двери: – Если вы все-таки правы, поверьте, я на чины смотреть не стану. Честь имею кланяться, господа!