На следующий же день Руднев решил переговорить с Никитиным и Кормушиным и пригласить их к себе.

Он и сам не смог бы ответить, чего в этой затее было больше: демонстрации намерения примириться с Никитиным или желания увидеть Екатерину Афанасьевну в своем доме иначе, чем позирующей для портрета. Обычно Дмитрий Николаевич старался избегать этических дилемм, выбирая то, что диктовали законы чести, но в сложившейся ситуации выбор оказался не таким простым. Не сказать, что его так уж сильно мучила совесть, в конце концов, отношения Екатерины Афанасьевны и Никитина природу имели туманную и неопределенную. Свои же чувства к Королеве мая он считал возвышенными и исключительно благородными.

Разговор с товарищами, однако, пошел не по плану. Едва Руднев заговорил о приглашении, все еще терзаемый ревностью Никитин удалился под каким-то, очевидно надуманным, предлогом, не дав никакого ответа, да и Кормушин встретил предложение Дмитрия Николаевича без энтузиазма.

– Дмитрий, тут такое дело, – замялся он, – может, мы в какой другой день соберемся?

Руднев, который был не большой любитель сборищ, понял, что Татьянин день как повод может пропасть, а придумать другой ему, редко кого-либо к себе приглашавшему, будет сложно.

– Только не говори мне, что вы, как другие остолопы, собираетесь в кутежах участвовать!

– Разумеется, нет! – заверил Кормушин. – Просто у нас запланирована встреча кружка.

Про кружок-то Руднев, конечно, позабыл.

– Да бог с ним, с кружком! Вы и так в нем сколько времени проводите! Ну, что у вас там нового может быть? Все одно!

Кормушин насупился.

– Извини, не хотел тебя обидеть! – поспешил смягчить свою бестактность Руднев. – Ваше дело! Но, право же, вы туда как богомольцы на воскресную службу ходите. Неужели там без вас двоих один раз не обойдутся?

– Без троих, к твоему сведению, – заметил Кормушин. – Зинаида Яковлевна к нам присоединилась.

Руднев только руками всплеснул. Развивать тему он не хотел, зная, что кончится все спором, который он со своими товарищами вел уже не раз.

Дмитрий Николаевич политических убеждений Кормушина и Никитина не осуждал, но считал бессмысленными и безрассудными. Эти забавы – а иначе как забавы подобные увлечения он не воспринимал – были помимо своей никчемности еще и чреваты серьезными последствиями, навлекать которые на себя из-за пустопорожней болтовни в сомнительном обществе казалось Рудневу глупостью.

– Дмитрий, а чего бы тебе к нам не присоединиться? – меж тем вдохновенно предложил Кормушин.

– Нет уж! Уволь!

– Ну ты же ни разу у нас не был!

– Мы это обсуждали уже, Петр. Не по мне все эти ваши разговоры слушать!

– Погоди отнекиваться! В этот раз все иначе будет! У нас теперь вообще все по-другому. С нами теперь такой человек! Ты даже не представляешь!

– Не представляю и не хочу представлять. – Руднев уже пожалел, что завел разговор. – Коль не сможете прийти, значит, не сможете. В другой раз соберемся.

Раздосадованный, он распрощался с Кормушиным и поспешил домой.

До Татьяниного дня оставалось менее недели. В студенческом сообществе начиналось брожение. Активнее всех были первогодки, коим предстояло поучаствовать в праздничном дебоше в первый раз. Одни заранее начинали пить, другие, кто посмирнее, собиралась группами и взволнованно обсуждали предстоящий загул.

Москва к студенческим гуляньям тоже готовилась основательно: извозчики заранее делили места подле трактиров и рестораций, а сами питейщики закупались хмельными напитками попроще да попьянее и выставляли в залах крепкие деревянные скамьи вместо хрупких венских стульев.

Против обыкновения университетское начальство в этот раз решило не потворствовать вековым традициям и, к великому неудовольствию студентов, издало распоряжение о дисциплинарных наказаниях для особо рьяных да веселых. Кроме того, в аудиториях все чаще дежурили инспектора, которые строго наблюдали за общей атмосферой и, как поговаривали, ставили на заметку смутьянов и неблагонадежных.

К студентам юридического факультета инспектором был приставлен Филимон Антипович Коровьев, титулярный советник при Московском управлении образования. Был он личностью неприятной и с виду, и по манерам. Щуплый, низкий больше от сутулости, абсолютно лысый, с нездорового землистого цвета лицом и маленькими, вечно бегающими за стеклами кривого пенсне глазками, он постоянно что-то суетливо высматривал и записывал погрызенным карандашом в замусоленный блокнотик. Своим присутствием он раздражал не только студентов, но и преподавателей. И те и другие относились к нему с нескрываемым презрением и старались не замечать. Однако не прошло и пары дней, как этот невзрачный человек заставил себя страшиться.

Происшествие случилось во время лекции по международному праву профессора Яна Феликсовича Дашкевича, ворчливого, но всеми любимого преподавателя, одного из старших среди профессоров университета.

Дашкевич взошел на кафедру и постучал по ней сухим кулаком, призывая аудиторию к тишине. Перед ним возвышалась внушительная стопка эссе, ранее сданных ему на проверку. Эссе эти он нещадно задавал студентам чуть ли не на каждой лекции, а потом устраивал придирчивый разбор самых неудачных и провальных работ. В течение года каждый хотя бы раз да оказывался жертвой его язвительной критики.

– Так-с, господа! – не распыляясь на приветствия, начал профессор. Голос у него был немного трескучим от возраста, но мощным и громогласным. – Я вами недоволен! Никто из вас не проявил ни должного усердия, ни выдающегося ума! Посредственность – это лучшее, что мне встретилось, ну а худшее я вам сейчас зачитаю с должными комментариями.

Аудитория напряженно затихла, а Ян Феликсович, не глядя, взял из стопки верхний лист, поднес к глазам и внезапно переменился в лице. Рука профессора задрожала. По аудитории пробежал тревожный ропот. Дашкевич посмотрел на стопку. Лицо его сперва побагровело, а после сделалось бледным до синевы.

– Лекция отменяется! – хрипло каркнул он. – Вон подите все…

Он лихорадочно перебирал эссе, высокая стопка сбилась и поехала. Ян Феликсович попытался ее удержать, но руки его так тряслись, что он не справился и бумаги разлетелись. Сидящие в первых рядах студенты кинулись их поднимать.

– Подите! – выкрикнул Дашкевич, протестующе махнув рукой, но было поздно.

Несколько человек растерянно рассматривали поднятые с пола листки. Это были вовсе не эссе, а политические прокламации самого радикального содержания.

Все взгляды оказались прикованы к происходящему у профессорской кафедры, и в этот момент с верхних рядов посыпались новые листовки.

– Господи! – простонал Ян Феликсович, хватаясь за сердце.

Его голос потонул в образовавшемся гвалте. Студенты хлынули в проходы. Одни проталкивались к выходу из аудитории, другие хватали листовки и прятали в карманы. Нарастающий хаос был прерван резким визгливым окриком:

– Замолчите! Замолчите все!

Распихивая студентов, к кафедре пробирался Филимон Антипович Коровьев, инспектор от управления образования.

– Как лицо уполномоченное, я приказываю всем вернуться на свои места! – выкрикнул он, и было в его противном голосе что-то такое, от чего все замерли и почувствовали надвигающуюся беду. – Никто не покинет аудиторию, пока я всех поименно не перепишу. Кто попытается уйти, будет считаться виновным. Извольте подходить ко мне по одному и называться. О происшествии я сообщу дознавателю, и все вы будете допрошены. Вас, господин профессор, я тоже прошу оставаться на месте. С вами я переговорю отдельно.

Повисла тишина, через мгновение взорвавшаяся возмущенным ором. На этот раз к порядку студентов призвал профессор Дашкевич, шарахнув по столешнице толстенным учебником.

– Тихо! – гаркнул он. – Тихо, господа! Сядьте по местам!

Призыв этот отнял у Яна Феликсовича последние силы. Он тяжело оперся о кафедру и поник.

Не столько окрик, сколько убитый вид профессора заставил студентов угомониться. В течение полминуты гул улегся и воцарилась гробовая тишина.

Дашкевич поднял седую голову и произнес совсем тихо:

– Я велю вам, господа… Нет, я прошу вас!.. Не усугубляйте случившегося. Вы будущие законники и понимаете возможные последствия. Проявите благоразумие! Сделайте все, как велит господин инспектор.

С этими словами он рухнул на стул и закрыл лицо все еще дрожавшей рукой.

Руднев, Никитин и Кормушин сидели на центральных рядах. Дмитрий Николаевич взглянул на своих друзей: Петр выглядел растерянным, а вот лицо Арсения светилось ликованием. Из-за пазухи у него торчал уголок листовки. Сердце Руднева упало. Он толкнул локтем сидящего рядом Кормушина и, стараясь не двигать губами, прошептал:

– Молчите!

– Это не мы, – тем же конспиративным шепотом ответил Кормушин. – Клянусь!

Руднев указал взглядом на Арсения. Кормушин вздрогнул, в глазах его появилась паника.

– Пусть выкинет листовку, – зашептал Руднев. – Скажи ему, чтобы не дурил!

Но Никитин выкидывать листовку не стал, а с торжествующим видом запихнул поглубже.

Тем временем Коровьев начал свою перепись. Вел он ее долго и методично, так что, когда дело дошло до трех друзей, прошло уже не менее часа.

Никитин первым из троих подошел к инспектору, и, хотя в ответах его крамолы не было, весь его вид давал понять, что если он и не замешан в происшествии, то уж наверняка относится к числу сочувствующих. Коровьев сверкнул глазами и демонстративно поставил напротив фамилии Никитина жирную галочку. Руднев с Кормушиным повели себя сдержанно.

Друзья молча покинули аудиторию вслед за остальными переписанными и лишь на улице заговорили.

– Вот оно! Началось! – воскликнул Никитин, от возбуждения будто пьяный.

Для Руднева его восторженность стала последний каплей. Он метнулся к Арсению Акимовичу и сгреб его за грудки так, что у того перебило дыхание.

– Твоих рук дело? – задыхаясь от злости, прорычал он, встряхнув сотоварища.

Дмитрий Николаевич редко терял над собой контроль и еще реже позволял себе рукоприкладство, потому гнев его произвел на Никитина отрезвляющий эффект. Он растерянно моргал, силясь вдохнуть.

– Отпусти его! – рявкнул Кормушин, у которого нервное напряжение тоже разрядилось злостью. – Я уже тебе сказал, мы тут ни при чем!

Руднев разжал руки.

– А кто тогда при чем?! Кто, черт возьми, кроме членов вашего идиотского кружка мог до такого додуматься?!

– Ты не смеешь! Слышишь! Не смеешь нам допрос учинять! – клокоча от едва сдерживаемого бешенства, процедил Кормушин.

– Допрос нам еще всем предстоит! Будьте уверены! – мрачно ответил Руднев. – И про ваш кружок обязательно дознаются.

Никитин, глотнувший наконец воздуха, неожиданно поддержал Руднева.

– Дмитрий дело говорит. Про кружок многие слышали. Этот сморчок Коровьев точно докопается. – Он переглянулся с Кормушиным. – Извини, Дмитрий, нам идти нужно.

И оба товарища едва ли не бегом сорвались с места, оставив рассерженного Руднева досадовать и беспокоиться в одиночестве.

На следующий день начались допросы. Студентов по одному приглашали в специально отведенную под следственную процедуру аудиторию, где с ними вел долгий и муторный разговор дознаватель. Более всего он старался выяснить, кто сбросил прокламации с галерки, но по всем свидетельствам получалось, что никого из слушателей лекции там не было. Допросы пошли по новому кругу. Стало очевидно, что дознаватель не отступится, пока кто-нибудь не даст слабину. Студенты ходили дерганые и взвинченные, некоторые преподаватели отменяли лекции.

Чтобы как-то отвлечься от всего этого, Руднев с головой ушел в написание выпускной работы, проводя большую часть дня в библиотеке.

Дмитрий Николаевич был одним из лучших студентов на факультете, и все прочили ему завидную карьеру по судебному или дипломатическому ведомству, что было бы самым очевидным выбором для молодого человека его происхождения. Но выпускную работу Руднев решил писать по теме уголовного следствия в части особо тяжких преступлений, чем немало удивил своих преподавателей. Выбор этот был еще более странен тем, что единственным предметом, с которым у Дмитрия Николаевича были проблемы, оказалась судебная медицина.

В отличие от большинства своих сокурсников Руднев еще до университета прекрасно знал анатомию, изучая ее в процессе своих занятий живописью, поэтому теоретическая часть судебной медицины давалась ему легко. Когда же дело дошло до практических занятий, выяснилось, что Дмитрий Николаевич не сможет на них даже просто присутствовать. В первый же раз, увидев разложенный на прозекторском столе труп, он свалился в обморок и более не решался близко подойти к анатомическому театру. От одного лишь воспоминания о тягостном зрелище и невыносимом запахе ему делалось дурно. В конце концов курс по судебной медицине Рудневу зачли за успехи по прочим предметам да за дюжину великолепно отрисованных стендов с изображениями всякого рода криминальных травм.

Накануне Татьяниного дня занятия в университете вовсе отменили. Аудитории и лаборатории опустели.

Воспользовавшись моментом, Дмитрий Николаевич оккупировал архивный раздел библиотеки, зарывшись в собранные в нем материалы судов и расследований. Просидел он там почти до вечера, покуда старый библиотекарь не принялся назойливо звенеть ключами, давая понять не в меру усердному студенту, что он-де тоже человек и уже давно хочет пойти домой.

Покидая непривычно тихое и темное здание, Руднев увидел, что в кабинете профессора Дашкевича горит свет. Дверь была открыта. Кабинет оказался заставлен деревянными ящиками, в один из которых Ян Феликсович складывал стопки книг.

– Добрый вечер, господин профессор! – Руднев неловко замер в дверях.

Ян Феликсович поднял седую голову и несколько секунд вспоминал имя незваного посетителя.

– Руднев Дмитрий Николаевич, – произнес он наконец тихо и устало. – Здравствуйте, голубчик! Проходите. Что вы в дверях-то стоите?

Не только голос, но и весь вид профессора был тусклым и поникшим. Обычно преисполненный достоинства, с гордой осанкой и величественным взглядом, Ян Феликсович сейчас выглядел дряхлым и осунувшимся стариком.

– Почему вы собираете свои книги, Ян Феликсович? – спросил Руднев, предугадывая ответ.

Профессор горько усмехнулся:

– Да вот, на пенсию меня отправляют, молодой человек. Отдохну наконец от вас. Уеду в деревню, буду весь день сидеть у самовара, старые кости греть, а про ваши студенческие безобразия и думать забуду.

В стариковских глазах блеснули слезы. Ян Феликсович достал платок, шумно высморкался и сердито спросил:

– Вы, собственно, зачем пришли, Руднев?

Потрясенный Дмитрий Николаевич пропустил вопрос мимо ушей.

– Это все из-за тех листовок, да? Господин профессор! Это невозможно! Вас-то за что?!

Дашкевич нахмурил седые брови.

– Вот что, Руднев, – сказал он после продолжительной паузы. – Вам о себе и своих друзьях стоит беспокоиться, а не обо мне. Я человек старый, так сказать на излете лет, а у вас вся жизнь впереди. Вы, не в пример многим, человек умный, должны понимать, где геройство, где глупость, а где подлость. Вас по возрасту, конечно, на подвиги тянет, и это правильно. Только вот послушайте старика, бой с ветряной мельницей – не подвиг, и крестовый поход детей – не героизм. Если хотите со злом бороться, сперва разберитесь, где оно, зло-то это, и подумайте, какой цены ваша борьба потребует. Помните легенду про дракона, победив которого воин сам превращался в нового монстра? Знаете, что в этом самое страшное? То, что новый дракон, как выходит, еще хуже предыдущего оказывается: сильнее, хитрее, кровожаднее. Поэтому, молодой человек, каждый раз, когда очередного дракона победите, не забывайте в зеркало смотреться, не появились ли клыки или крылья перепончатые. Так-то вот! А теперь идите… Впрочем, нет. Подождите. Вы ведь по-немецки читаете?

Профессор порылся в ящике, достал одну из книг и протянул Дмитрию Николаевичу.

– Держите. Это первое издание.

Руднев взял книгу. На обложке значилось: Hans Gross, «Handbuch für Untersuchungsrichter als System der Kriminalistik» [36].

– Спасибо, господин профессор, – Руднев принял подарок, тщетно пытаясь найти какие-нибудь еще подходящие случаю слова.

Глаза Яна Феликсовича снова увлажнились, он махнул на дверь и сердито сказал:

– Все, Руднев, уходите! Прощайте!

Руднев молча поклонился профессору и вышел.

Не успел он отойти от профессорского кабинета и на несколько шагов, как столкнулся с инспектором Коровьевым, вынырнувшим перед ним неизвестно откуда, словно чертик из табакерки.

– Господин Руднев, если не ошибаюсь? – спросил он, преграждая Дмитрию Николаевичу дорогу.

– Не ошибаетесь, – сухо ответил Руднев.

– Что вы здесь делаете в этот час? – Губы Филимона Антиповича растянулись в неприятной улыбке.

– Не понимаю, почему это вас касается, – еще менее любезно ответствовал Дмитрий Николаевич, однако его нарочитая грубость инспектора не смутила.

– Вы были у профессора Дашкевича. О чем вы с ним говорили?

– Если вы подсматривали, то скорее всего и подслушивали. – Руднев почувствовал, что раздражение его начинает перерастать в бешенство.

– Извольте отвечать, господин студент! – взвизгнул Коровьев, которого оскорбительный тон Руднева наконец-то задел.

– Er hat mir dieses Buch gegeben.[37] – Руднев показал первое издание Гросса. – Ich brauche es für meine Abschlussarbeit.[38]

Как и следовало ожидать, немецким Филимон Антипович не владел.

– Извольте по-русски изъясняться! – прошипел он. – Я не знаю этого языка!

– Так учите, – пожал плечами Руднев. – Это прекрасный язык Шиллера, Гете и Белецкого.

Довольный своей выходкой, он отстранил Коровьева и поспешил прочь.

Дойдя до лестничного пролета, Дмитрий Николаевич не удержался и обернулся взглянуть на ненавистного инспектора. Оказалось, что тот уже не один. Рядом с ним стоял темноволосый сутулый человек в студенческой форме. Эти двое о чем-то доверительно переговаривались. В собеседнике инспектора Руднев с изумлением узнал Григория Алексеевича Рагозина. Было это крайне странно и тревожно, поскольку, как знал Дмитрий Николаевич, Рагозин являлся одним из активистов студенческого кружка.

Почувствовав неладное, Руднев решил при первой же возможности рассказать об увиденном своим друзьям.