Через несколько дней Катерина с подругой снова встретились с тремя студентами, с которыми слушали лекцию Строгонова. Молодые люди поджидали курсисток возле здания Высших курсов на Малой Царицынской, чтобы вместе пройтись до Девичьего поля, где еще не убрали постройки рождественского городка.

После давешнего происшествия отношения между подругами стали несколько натянутыми. Зинаида, будто назло подруге, ходила с каким-то чрезвычайно взволнованным и загадочным видом, а иной раз хватала Катерину за руки и жарко шептала:

– Ах, Катенька! Если бы я только могла тебе все рассказать!

Эта экзальтация Катерину страсть как раздражала. Она не сомневалась, что рассказать Зинаиде на самом-то деле нечего, и та просто рисуется.

Еще пуще Катерина сердилась на своего незадачливого ухажера Арсения Акимовича Никитина, и если достойного ответа подруге она найти не могла, то уж его-то знала, как проучить. Едва лишь молодые люди встретились, безжалостная мстительница, демонстративно игнорируя Никитина, взяла под руку Дмитрия Николаевича и была с ним всю прогулку невероятна мила и оживлена. Наблюдавшего за этим Арсения Акимовича бросало то в жар, то в холод. Попеременно краснея и бледнея, он всячески пытался переключить внимание Екатерины Афанасьевны на свою персону, но та его будто и вовсе не замечала.

Последний смертельный удар мадмуазель Лисицына нанесла, когда молодые господа сажали барышень в сани.

– Я подумала над вашим предложением, Дмитрий Николаевич, – мило прощебетала она, посматривая краем глаза на совсем уже сникшего Никитина. – Я готова вам позировать. У меня есть время в субботу после лекций. Вам это подойдет?

Арсений Акимович застыл в онемении, а Руднев, вовсе этого и не заметив, поблагодарил Екатерину Афанасьевну, подтвердив, что в субботу будет ждать ее в своей мастерской в особняке на Пречистенке.

Едва увозившие барышень сани скрылись за поворотом, Никитин шагнул на Руднева, сжимая кулаки и гневно сверкая стеклами очков. Обычно застенчивое лицо Арсения Акимовича перекосилось от ярости и пошло пунцовыми пятнами. От неожиданности такой метаморфозы Руднев аж отшатнулся.

– Вот, значит, как?! – срывающимся голосом выкрикнул Никитин. – Она вам, Дмитрий Николаевич, позировать будет?!

– Господи, Арсений! Да и что с того? – До Руднева начала доходить двусмысленность возникшей ситуации. – Ничего такого между мной и Екатериной Афанасьевной нет! У нее просто типаж…

– Типаж?! Вот это как называется?

Дмитрий Николаевич не привык, чтобы на него шли с кулаками, да еще и орали, и потому тоже начал выходить из себя.

– Арсений, угомонись! – резко прикрикнул он на товарища. – Твои подозрения оскорбительны в первую очередь для Екатерины Афанасьевны!

– Господа! Господа! – попробовал вмешаться Кормушин. – Прекратите! Что вы, право, из-за пустяка!

– «Пустяка»! – окончательно взбесился Никитин. – Вопрос чести, по-вашему, – пустяк? Дмитрий Николаевич, я вас вызываю! Выбирайте оружие!

– Дмитрий! – воскликнул теперь уже не на шутку встревоженный Кормушин. – Не вздумай! Он не в себе! Ты же видишь!

– Арсений, я не буду с тобой драться. – Руднев попытался уйти, но Никитин удержал его за руку.

– Ты трус! – выкрикнул он.

– Прекрати, тебе говорю! – Дмитрий Николаевич сбросил руку товарища и, уже обращаясь к Кормушину, попросил: – Петр, уведи его от греха домой, пока он еще что-нибудь не вытворил!

Но Никитин сдаваться не собирался.

– Если ты откажешься драться, Дмитрий, я всем расскажу, что ты трус!

Руднев пожал плечами.

– Рассказывай, что хочешь, драться я не буду. – Дмитрий Николаевич начал терять терпение. – Да и что с тобой драться, Арсений! Ты ни стрелять, ни фехтовать не умеешь!

Кормушин ухватил Никитина под руку, стараясь увести.

– Арсений! Арсений, да будет тебе! Пойдем!

– Что здесь у вас происходит, господа? – Неожиданно прозвучавший вопрос заставил всех троих на мгновение замереть.

В сумбуре происходящего никто из них не заметил, как подошел Григорий Алексеевич Рагозин. Он стоял напротив спорщиков, ехидно улыбаясь.

– Вижу, у вас небольшая размолвка?

– Он отказывает мне в сатисфакции! – выкрикнул не помнивший себя от ревности Никитин.

– Арсений, прекрати! – в отчаянии взмолился Кормушин, понимая, что теперь ситуация имеет все шансы окончательно выйти из-под контроля. – Григорий, помоги мне его угомонить!

– Отчего же? Разве благородный человек не вправе требовать удовлетворения? – Рагозин, не мигая, словно рептилия, смотрел на Руднева холодными жестокими глазами.

– Не вмешивайтесь, Григорий Алексеевич, – тихо, но очень твердо потребовал Руднев.

Дмитрий Николаевич терпеть не мог Рагозина.

История, положившая начало их вражде, произошла на первом году обучения Руднева. Рагозин, учившийся на медицинском, к тому времени ходил в студентах уже третий год. Как-то на студенческой пирушке Григорий Алексеевич зло пошутил над одним из молодых студентов, одногодком Руднева, с которым тот в определенной мере приятельствовал. Оскорбленный публичной насмешкой, молодой человек вызвал Рагозина на дуэль, а Руднева пригласил быть секундантом.

Григорий Алексеевич выбрал поединок на пистолетах, и все думали, что, как это обычно случалось на студенческих дуэлях, оба выстрелят в воздух и на том история закончится. Приятель Дмитрия Николаевича и впрямь стрелял в сторону, а вот Рагозин – нет. С десяти шагов, с которых он как опытный стрелок никак не мог промахнуться, Григорий Алексеевич безжалостно прострелил безоружному противнику сердце.

Поскольку инцидент разбирался на совете университета, историю удалось замять, представив дело как несчастный случай. Рагозина, сына высокопоставленного чиновника, исключили с правом восстановления через год, его секунданта, замешанного уже не в первой скандальной истории, исключили насовсем, а Рудневу сделали предупреждение.

Постепенно страсти улеглись. Формально происшествие было дуэлью, что не исключало возможности смертельного исхода, но Руднев искренне считал Григория Алексеевича убийцей, избежавшим заслуженного наказания по недосмотру небесной канцелярии и халатному попустительству земного суда. Он всей душой презирал Рагозина и демонстративно избегал любого общения с ним.

– Не вмешивайтесь, господин Рагозин, – повторил Руднев. – Это вас не касается.

– Отчего же? Правила чести позволяют одному человеку ответить за другого. Вас, как я услышал, останавливает то, что вы владеете оружием лучше Арсения Акимовича? Благородно! Но я-то, надеюсь, дерусь не хуже вашего? Мой вызов вы примете?

– Подите вон, – процедил сквозь зубы Руднев. – Я не стану марать руки о мерзавца, убившего безоружного человека. Дуэли для людей чести, а вы заслуживаете смерти на каторге.

Кормушин и опамятовавшийся Никитин замерли, не зная, как остановить неминуемое.

Рагозин замахнулся, намереваясь влепить Рудневу пощечину, но тот проворно перехватил взметнувшуюся руку и стиснул с неожиданной для своей хрупкой комплекции силой.

– Считайте, что вызов принят, – проговорил он, продолжая сжимать пальцы до тех пор, пока наглая улыбка не сползла с лица Григория Алексеевича, сменившись гримасой боли. – Да только обычного поединка вы не заслуживаете. Я сообщу, где и когда вы расплатитесь за свою подлость.

Он выпустил руку Рагозина и, не сказав более никому ни слова, пошел прочь.

Тем временем, катаясь с подругой по заснеженной Москве, Катерина кусала от досады губы. Она-то надеялась, что, услышав про предстоящий ей портретный сеанс, подруга изведется от зависти и засыплет ее вопросами, но Зинаида молчала, погруженная в себя.

Пришлось Катерине брать инициативу в свои руки:

– А ты знала, что Дмитрий Николаевич рисует? – начала она издалека.

Зинаида неопределенно пожала плечами. Пришлось усилить наступление.

– Представляешь, он сказал, что желает нарисовать меня в образе Королевы мая.

Зинаида вздрогнула, выходя из задумчивости.

– В каком образе?

– Королевы мая.

– А, это что-то из рыцарских романов, кажется?

Катерина уверенно согласилась, хотя по-прежнему про Королеву мая ничего не знала.

– Да! Это так романтично! Как думаешь, а тебя бы он как нарисовал? Наверное, изобразил бы роковой женщиной! Такой, как царица Савская. Или нет! Как Саломея!

Зинаида вскрикнула, прикрыв рукой рот.

– Почему Саломея?

– Если тебе не нравится, не нужно Саломею, – поспешила успокоить подругу Катерина, не ожидавшая такой реакции. – Можно Есфирь.

Новое предложение только усугубило ситуацию. Глаза Зинаиды наполнились слезами, она задрожала.

– Зиночка, милая, да что с тобой?

– Ах, Катенька! – прошептала Зинаида. – Если бы я только могла тебе все рассказать! Это такой невероятно тяжелый груз! Но я не смею, я дала клятву!

Разрыдавшись, Зинаида кинулась на грудь растерянной подруги, которая, позабыв обиды, всю оставшуюся дорогу пыталась ее утешить.

После неприятной сцены на Девичьем поле отношения между Рудневым и Никитиным сделались натянутыми. С одной стороны, Арсения Акимовича продолжала терзать лютая ревность, с другой – он чувствовал себя виноватым в инциденте с Рагозиным. Неизвестно, чем теперь все может закончиться. Дмитрий же Николаевич злился на беспочвенные обвинения Никитина и терзался тем, что беспочвенность их, если разобраться по чести, даже для него самого была под большим вопросом. Про Рагозина он не думал, хотя в душе от всего происшедшего осталось мерзкое брезгливое ощущение.

Чем ближе была суббота, тем радостнее становилось у Руднева на душе. Под конец он и вовсе перестал терзаться угрызениями совести, успокоив себя тем, что, во-первых, ничего сомнительного в его предложении Екатерине Афанасьевне нет, а во-вторых, она барышня абсолютно свободная и самостоятельная.

Что же до самой Катерины, она ждала субботу с трепетным волнением. Ей, конечно, приходилось слышать про натурщиц, позирующих перед художниками даже в обнаженном виде, но она была уверена, что Руднев – человек, несомненно, благородный и тактичный – ничего такого скандального предложить не посмеет. Впрочем, с другой стороны, думалось ей, а почему бы и не обнаженной? Все эти условности – пошлость и мещанство! Прогрессивная женщина должна гордиться своим телом и не скрывать его, если речь идет о высоком искусстве.

Благоразумно решив, что маменьке и батюшке знать о ее планах совсем необязательно, Катерина соврала родителям, будто идет к подруге, и в назначенный час пришла к особняку на Пречистенке.

Ее встретил высокий и худой человек лет тридцати. На нем был безукоризненно сидящий темный строгий костюм, из-под которого выглядывали белоснежные манжеты и воротничок, настолько накрахмаленные и отглаженные, что казались сделанными из алебастра. Аскетичное лицо незнакомца имело абсолютно бесстрастное выражение, зеленоватые глаза смотрели строго.

– Екатерина Афанасьевна? – спросил он ледяным тоном, придирчиво осмотрев ее с ног до головы.

Стушевавшаяся Катерина робко кивнула.

– Извольте пройти за мной. Дмитрий Николаевич ожидает вас в мастерской.

Незнакомец стремительно провел ее через дом, нимало не заботясь, поспевает она за ним или нет. Молча распахнув перед барышней дверь мастерской, суровый провожатый жестом пригласил ее входить и тем же быстрым шагом удалился.

До этого момента Катерине никогда не случалось бывать в мастерской художника. Она замерла, с интересом разглядывая непривычную обстановку.

По стенам стояли и висели полотна, одни законченные, другие нет. Сюжеты на них были необычные, но очень волнительные. Чаще всего встречались портреты женщин во всяких сказочных или мифических образах: нимфы, русалки, чародейки, античные красавицы. Еще были картины с рыцарями, обычно либо сражавшимися с какой-нибудь нечистью, либо задумчиво взирающими куда-нибудь вдаль. На самом большом, едва начатом полотне, воин в золотых доспехах вел неравную схватку с огнедышащим драконом. Катерина сперва подумала, что это – Георгий Победоносец, но потом обратила внимание, что рыцарь сражается не копьем, а мечом, и поняла, что ошиблась.

– Екатерина Афанасьевна, здравствуйте! Рад, что у вас нашлось время прийти. – Хозяин мастерской вышел навстречу Катерине, радостно улыбаясь. – Вы не передумали?

Разве же она могла передумать? Очарованная улыбкой Дмитрия Николаевича, Катерина решила, что теперь уже не откажется даже от самого смелого художественного эксперимента.

Выглядел Дмитрий Николаевич под стать романтической атмосфере своих картин. На нем не было ни жилета, ни сюртука, а лишь свободная холщовая блуза с широким воротом, вся в пятнах от краски. Левый рукав блузы был засучен до локтя. Правый рукав, напротив, – низко спущен, а кисть скрывала заляпанная краской темная перчатка. Катерине эта перчатка казалась очень романтичной и волнующей деталью. Интересно, подумала она, он специально ее носит, чтобы таинственности напустить? Нужно будет как-нибудь деликатно выяснить.

Руднев проводил Катерину к простому деревянному стулу с высокой спинкой, за которым располагалось холщовое полотнище, натянутое на грубо сколоченную раму. Усадив барышню, он накинул ей на плечи полупрозрачную золотистую ткань и задрапировал красивыми складками.

– Я могу попросить вас распустить волосы и обнажить руки? – спросил Дмитрий Николаевич, нимало не смущаясь. Видимо, под воздействием творческого вдохновения щепетильность в нем полностью пропадала.

Катерина вспыхнула, залившись румянцем, и торопливо, не глядя на Руднева, сперва расстегнула манжеты блузки и поддернула рукава, а после вынула из прически шпильки. Золотистый каскад волос рассыпался по плечам и груди. Катерине до этого момента никогда не случалось оказаться перед мужчиной непричесанной, потому взглянуть на Руднева она не решалась. Впрочем, Дмитрий Николаевич в лицо ей тоже не смотрел.

– У вас восхитительные волосы! – восторженно произнес он, но слова эти комплиментом не прозвучали: с такой же интонацией люди восторгаются рассветом или цветком.

– Вы так считаете? – Уязвленная и осмелевшая Катерина решила, что нужно, пожалуй, вывести Дмитрия Николаевича из творческой сосредоточенности. – А мне бы хотелось их обрезать покороче. Длинные волосы – это так старомодно!

Похоже, слова ее и впрямь вернули Руднева в область земного общения, по крайней мере он деликатно убрал руки от ее волос, которые перед тем художественно раскладывал по плечам.

– Да что вы, Екатерина Афанасьевна, красоту такую обрезать! – воскликнул он, но теперь в нем чувствовалось легкое смущение. – Вы ведь не против с распущенными волосами позировать? – запоздало уточнил он.

– Отнюдь, – окончательно осмелела Катерина. – Это очень интересно!

Дмитрий Николаевич несколько секунд еще пребывал в неловкости, но творческий запал быстро к нему вернулся, и он снова забыл о церемониях.

Придирчиво осмотрев выставленную композицию, художник несколько раз попросил свою модель сменить позу, переложил драпировку, волосы и наконец велел по возможности не двигаться. После же произошло совсем для Катерины неожиданное и чудесное. Руднев принес корзину, полную цветов – нежно-кремовых чайных роз и каких-то невиданных мелких цветочков, ярко-малиновых, напоминавших танцовщиц в балетных пачках. Дмитрий Николаевич принялся крепить цветы к волосам Катерины и к драпировке.

– Какая прелесть! – восхищенно воскликнула она. – Откуда у вас в январе цветы?

– Розы в оранжерее куплены, а фуксии из аптекарского огорода. Знакомый с медицинского помог раздобыть.

– Фуксии? Никогда таких не видела!

– Это очень популярные в Англии цветы. Там их подле домов растят. В Англии таких зим, как у нас, не бывает, и фуксии цветут практически круглый год. В Москве их только в оранжереях да комнатах встретить можно… Вам удобно? Хорошо. Я сделаю несколько набросков в альбоме, а после уже на холсте начну писать. Постарайтесь не двигаться. Когда устанете, скажите.

– А разговаривать можно? – торопливо спросила Катерина.

– Конечно, – улыбнулся своей обворожительной улыбкой Руднев.

Он взобрался на высокий табурет и принялся делать наброски в альбоме.

– У вас тут столько женских портретов, – кокетливо начала Катерина. – Вы, наверное, часто с натуры рисуете?

– Нет, – возразил Руднев, не отрываясь от своего занятия. – Я чаще пишу по памяти. Иногда в художественные классы хожу, чтобы с натуры зарисовки делать.

– Неужели я первая, кого вы вот так рисуете?

– Ну, не первая… – тему развивать Руднев не стал.

– Почему же вы захотели меня нарисовать? Почему, например, не мою подругу Зинаиду? У нее такая необычная красота!

– Да, пожалуй, – бестактно согласился Дмитрий Николаевич, – но вас рисовать интереснее. В отличие от Зинаиды Яковлевны, у вас в лице есть необыкновенная живость. А у нее лицо красивое, но бесстрастное.

Комплимент, если это был, конечно, комплимент, показался Катерине сомнительным, и она решила сменить тему.

– У вас очень необычные картины. Я таких никогда раньше не видела.

– Это такое особое течение. Оно популярно в Англии, а в России известно мало. Его последователи называют себя прерафаэлитами. Они – приверженцы идей эпохи Возрождения, но только пересмотревшие эти идеи и придавшие им современное звучание.

Катерина ничего не поняла из этого пространного объяснения.

– Занятно… Но отчего же вы современными сюжетами не интересуетесь? Зачем вся эта сказочность?

– В мифических образах проще изобразить красоту и духовное величие, – пожал плечами Руднев.

– Я с вами не согласна! – пылко возразила Катерина. – Разве же в современных героях меньше духовности, чем в ваших рыцарях?

– Под современными героями вы кого имеете в виду?

– Например, народовольцев, – смело заявила барышня.

Изумленный ее ответом, а еще пуще пылкостью, с которой он был дан, Руднев опустил карандаш.

– Вы, стало быть, революционеров почитаете героями?

– А вы нет? Вам чужды идеи свободы и справедливости?

– Идеи мне, пожалуй, нравятся, но методы их претворения в жизнь вызывают сомнения. Насилие никакими светлыми помыслами быть оправдано не может, да и к добру оно не приводит.

Катерина презрительно фыркнула.

– Значит, вы не готовы бороться за всеобщую справедливость? – с вызовом спросила она, дерзко вздернув подбородок.

– Не двигайтесь, пожалуйста!.. Я, любезнейшая Екатерина Афанасьевна, не готов бороться за всеобщую справедливость, поскольку справедливость всеобщей быть не может. Всеобщим может быть закон, а представления о справедливости у людей различаются. Она у каждого своя.

– Но ведь закон может же быть справедливым или, наоборот, несправедливым! – не сдавалась Катерина.

– Нет, закон может быть разумным, целесообразным, логичным, исполнимым, но справедливости в нем нет и никогда не будет. Даже в самом замечательном. Потому что закон пишут для того, чтобы большое сообщество людей могло существовать с минимальными конфликтами и с наибольшей безопасностью в целом для всех и для каждого в отдельности. Справедливость же всегда зависит от точки зрения и личной ситуации. У вас вот она одна, а у меня другая. Наши представления о справедливости в одних вопросах могут совпадать, а в других наверняка станут расходиться. Так что в законах справедливость не прописать, и для всех одну справедливость не придумать. Утопия это.

Катерину ужасно злил менторский тон Дмитрия Николаевича. Ну кто, скажите, дал ему право говорить с ней, будто она – девчонка-гимназистка, а он – ее учитель?!

Пока она придумывала ответ, который сбил бы с Руднева спесь, тот закончил рисовать в альбоме, еще раз поправил Катерине волосы, драпировку, цветы и перешел к холсту.

– Ой, а покажите, пожалуйста, что получилось! – воскликнула девушка.

– Да это же только наброски, – ответил Руднев, но альбом показал.

В нем, вопреки ожиданиям Катерины, никакого портрета не было, а лишь какие-то совершенно незначительные, по ее мнению, фрагменты: линия подбородка и губ; локон, прикрывающий уголок брови; широко распахнутые глаза; задрапированное плечо, на которое ниспадали усыпанные странными английскими цветами волосы; изящно сложенные руки со вложенной в них едва распустившейся розой. Руки Катерине понравились более всего, она и не подозревала, что они у нее такие красивые.

– Как здо́рово у вас руки получились! – восхитилась она и, воспользовавшись моментом, спросила: – Дмитрий Николаевич, а почему вы на правой руке всегда перчатку носите?

Руднев ответил равнодушно:

– У меня шрамы на руке от ожога. Неприятное зрелище. Не хочу никого смущать.

– Ой, простите мне мою бестактность!

Он пожал плечами.

– Я к этому привык.

– А как случилось, что вы обожгли руку?

На этот раз Руднев поморщился и ответил так, что Катерина поняла: она и впрямь допустила бестактность.

– Это был пожар, – сухо сказал он и вернулся к холсту. – Вы еще не устали, Екатерина Афанасьевна?

– Нет, что вы!

Руднев принялся рисовать углем на холсте.

Некоторое время они молчали, потом Катерина снова заговорила:

– Мы с вами про справедливость и закон спорили.

– Я с вами не спорил. – Руднев мотнул головой. – Я лишь вам свое мнение высказывал и отвечал на вопрос про готовность вступить в революционную борьбу.

– Я так поняла, что это не для вас?

– Правильно поняли.

– Но разве вы считаете наше государство замечательным? Разве вы не видите, сколько вокруг зла творится?

– Отчего же? Вижу. Но уверен, что одно зло другим не вылечишь.

– Так, по-вашему, революция – зло?

– Как любое насилие. Зло и глупость! – невозмутимо ответил Дмитрий Николаевич.

Катерина снова начала злиться. Этот Руднев был решительно невозможен! Она никогда еще не встречала мужчину, который бы ей, с одной стороны, очень нравился, а с другой – невероятно раздражал.

– Вот вы любое насилие злом называете, а между тем рисуете своих рыцарей сражающимися с драконами и прочей нечистью. Как же так?

– Сражение и насилие – вещи разные. Сражение – это когда человек защищает себя или своих близких от реальной опасности, или сильный защищает слабого, или когда безусловное добро бьется с безусловным злом. А когда один пытается другому свою правду или волю навязывать – это насилие.

– Так вы же говорите, что у всех своя правда. Значит, добро и зло тоже у каждого свои. Разве не так?

– Я про безусловное добро и зло говорю. Есть то, что всеми и во все времена считается злодейством. Ложь или убийство, например.

– Это вы про ветхозаветные заповеди и семь смертных грехов?

– Ну, в какой-то мере и про них.

– Так разве же угнетение одних людей другими вы к числу безусловных злодейств не относите?

Руднев на мгновение задумался.

– Пожалуй что отношу. Но только это злодейство не личностное, а общественное. Оно существует на уровне государства. Государство изменить можно, только поменяв закон и только через закон.

– Неужели вы думаете, что те, в чью пользу законы писаны, захотят их менять?

– При определенных обстоятельствах захотят. А вот если государство принуждать к этому насилием, оно только больше сопротивляться станет. Чего добился Гриневицкий своим взрывом, если уж вы изволили народовольцев вспомнить? Да того, что товарищей его отправили кого на каторгу, а кого на виселицу, а законы, между тем, только ужесточили. Вы вот про угнетаемые классы говорили. Сколько, к примеру, при Александре II разночинцев стало в гимназиях учиться, а потом – все! Циркуляр о кухаркиных детях. И примеров таких, к сожалению, множество. Так что, Екатерина Афанасьевна, в революционные методы борьбы я не верю.

– Вы просто сноб и ретроград! Сто лет пройдет, прежде чем у нас в России что-то изменится!

– Тут я, пожалуй, с вами соглашусь. Насчет ста лет, конечно.

Руднев улыбнулся, и улыбка эта показалась Катерине такой снисходительной, что она обиженно замолчала, но продержалась недолго.

– Я не могла подумать, что вы такой зануда! – фыркнула она.

– Так ведь вам меня таким образом еще при первой встрече отрекомендовали! – рассмеялся невыносимый Дмитрий Николаевич.

– Вот вы рисуете свои героические картины, а сами исключительно про закон твердите. Неужели вам никогда не хотелось взять закон в свои руки?

К изумлению Катерины, вопрос Руднева задел. Он перестал рисовать и после паузы ответил очень серьезно:

– Хотелось.

– И что же вы сделали?

– Убил негодяя.

Катерина потрясенно воззрилась на Дмитрия Николаевича.

– Убили? – растерянно переспросила она.

Руднев отвечать не стал.

– Странный у нас с вами, Екатерина Афанасьевна, разговор получается, – вздохнул он. – Может, перейдем на какие-нибудь более мирные темы? – Катерина смешалась и робко кивнула. – Не двигайтесь, пожалуйста… Вот вы, например, знаете легенду о том, как появилась традиция выбирать Королеву мая?

Оставшееся время они беседовали исключительно про средневековые легенды и кельтские мифы. Вернее, Дмитрий Николаевич рассказывал, а Катерина слушала, но вполуха, поскольку ее сильно отвлекали мысли об этом странном человеке. Она уже жалела, что так настойчиво пыталась его раздосадовать, словно неразумная капризная девчонка. И вовсе он не зануда и не сноб, а совсем особенный, ни на кого не похожий, вероятнее всего, скрывающий шрамы не только под перчаткой, но и в душе.

В образе Королевы мая Катерине пришлось провести немногим более получаса, но и этого хватило, чтобы у нее начало ломить спину, а руки и ноги затекли так, что не сразу захотели слушаться. Жаловаться она, конечно, не стала, но Дмитрий Николаевич ее усталость заметил и заволновался.

– Я вас утомил, Екатерина Афанасьевна! Простите, бога ради! В следующий раз… Если вы, конечно, соблаговолите уделить мне еще время… В следующий раз мы обязательно будем делать перерывы.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич! Все было прекрасно! Я буду рада к вам прийти еще! С вами так интересно! – пылко воскликнула Катерина и зарделась.

– В таком случае, может быть, вы… вместе с Арсением… Арсением Акимовичем придете ко мне как-нибудь провести вечер? И Зинаиду Яковлевну с Петром Семеновичем позовем! – предложил Дмитрий Николаевич, и прозвучавшая в его голосе робость заставила сердце Катерины биться чаще. – Как раз скоро двадцать пятое января. Отпразднуем Татьянин день. Наспоритесь вдоволь с Никитиным и Кормушиным, у них это лучше, чем у меня, получается. Придете? Я тогда их приглашу.

Катерина, конечно, согласилась, хотя пока еще не очень понимала, как же ей так исхитриться и провести вечер с двумя кавалерами сразу.

– Я провожу вас и посажу на извозчика, – любезно предложил Руднев.

– О, замечательно! А то этот ваш Дракула меня пугает, – поблагодарила она.

– Дракула? – не понял Руднев. – А-а! Белецкий! Он не Дракула, а замечательный человек, который меня с детства растил и воспитывал, а теперь ведет все мои дела. Белецкий только выглядит строго, но с женщинами абсолютно галантен.

Он проводил Катерину, помог ей сесть в сани и еще раз заручился обещанием прийти в гости на Татьянин день.

Когда он вернулся, в дверях его поджидал Белецкий.

– Стало быть, Дракула? – недовольно спросил он.

Руднев рассмеялся:

– Ты и правда чем-то на него похож. К тому же я уверен, что ты был излишне строг с Екатериной Афанасьевной.

– Я был с ней предельно вежлив. Иного вы, Дмитрий Николаевич, от меня требовать не вправе.

– Я и не требую! Но отчего, скажи мне на милость, она тебе не нравится?

– Я старомоден и считаю, что, если женщина соглашается позировать после недели знакомства, это ungehörig [34],– отчеканил Белецкий.

Дмитрий Николаевич всплеснул руками.

– И ты туда же! Хотелось бы напомнить, что сам ты изволишь посещать госпожу Яблочкову.

Белецкий пожал плечами.

– Госпожа Яблочкова – дама замужняя, а Екатерина Афанасьевна – Fräulein [35].

Руднев только головой покачал. Он был не в силах постичь этические воззрения Белецкого, который в вопросах любви придерживался принципов солдата на марше: чувства должны быть яркими, пылкими и скорыми, а главное, оставлять после своего сгорания у обеих сторон исключительно приятные воспоминания без всяких там страданий и сожалений. Посему для Белецкого неприемлемы были отношений с трепетными девицами, которым он предпочитал дам опытных и, желательно, в личном плане благополучно устроенных.

– Какая же она, Белецкий, Fräulein? Для Екатерины Афанасьевны это слишком сухо, – произнес Руднев, мечтательно вздохнув. – Она – Королева мая!