С самого утра день был особенный. Бывают же такие замечательные дни, когда все ладно и весело, думалось Катерине, и солнышко светит, и маменька с батюшкой не ворчат, и волосы ну просто чудо как хорошо удалось уложить с первого раза. Последнее, нужно отметить, было особенно важно в свете предстоящего грандиозного события.

Катерина Лисицына улыбнулась своему отражению, хлопнула в ладоши и закружилась по комнате. Это ничего, что она вот так, словно девчонка неразумная, скачет. Никто же не видит!

Разрумянившаяся и слегка запыхавшаяся Катерина плюхнулась на пуфик перед туалетным столиком, показала отражению язык, рассмеялась, а потом сделала серьезное лицо. Примерила так и сяк. Лучше всего получалось, если слегка поджать губку и нахмурить брови, так лицо ее становилось взрослее. Ах, жалко, что она не носила очков! Да еще бы бледности добавить и избавиться от этого невозможного румянца! И волосы! Ох уж эти волосы! Ну что прикажете делать с этой светло-русой косой толщиной в руку и длиной по пояс? Как бы хорошо было подстричься коротко, до плеч, по французской моде! Да разве батюшка с маменькой позволят? Уж очень у них старомодные взгляды! Не то что у Катерины.

Катерина Лисицына, девица восемнадцати лет от роду, дочка коллежского асессора при почтовом ведомстве, была барышней прогрессивной и образованной. Закончив гимназию, она учинила бунт и поступила на высшие курсы для женщин при Московском университете. Родители, правда, сопротивлялись недолго, рассудив, что студенты – люди неженатые, некоторые даже при деньгах, а это открывало неплохие перспективы для барышни из приличной семьи, но без особого приданого.

Катерине все эти матримониальные идеи казались отсталым мещанством, и все же мысль о том, что сегодня на открытой лекции профессора Строгонова она будет присутствовать вместе со студентами юридического факультета, заставляло ее сердце приятно трепетать. Нет, конечно, не оттого, что она окажется в таком многочисленном мужском обществе, а от возможности быть на равных со всеми этими мужчинами.

Катерина еще раз примерила серьезное выражение лица и постаралась потщательнее его запомнить. Потом достала из шкатулки старинную бабушкину камею – единственную свою драгоценность – и прикрепила к кружевному воротнику. Получилось вполне благородно, жаль только, что воротник был маменькой вязан, а не в галантерее куплен.

Тихонько, чтобы не услышала маменька, бранящаяся с кухаркой на кухне, Катерина прошмыгнула в прихожую, надела короткую потертую каракулевую шубку, повязала пуховый платок поверх каракулевой же шляпки, ухватила муфту и выскочила на улицу.

От Китай-города до Моховой по заснеженной Москве идти было, конечно, не близко, но тратить денег на извозчика не хотелось. Торопливо семеня и то и дело поскальзываясь на припорошенной наледи, Катерина за полчаса добралась до Татьянинской церкви, где должна была встретиться со своей подругой и сокурсницей Зинаидой Линд.

Разумеется, Зинаида уже была на месте и ждала подругу, нетерпеливо посматривая вдоль улицы и зябко притоптывая.

Катерина считала себя пусть и симпатичной, но внешности прозаичной, самой что ни на есть среднерусской, а вот Зинаида, по ее мнению, была истинной красавицей: высокая, стройная, с благородным бледным лицом, в чертах которого ясно отпечаталась нездешняя красота – огромные миндалевидные глаза медово-карего цвета, черные брови вразлет, четко очерченные коралловые губы и дивные темные-темные волосы, пышные и мелко вьющиеся. Даже имя у подруги было не в пример банальной «Екатерине». Шутка ли, дочь Зевса!

– Ах, Катенька, милая, что ты так долго! Я вся продрогла! – Подруга ухватила Катерину за локоть и увлекла за собой. – Мы же опоздаем!

Барышни вбежали в здание университета. Седой и вечно хмурый швейцар Кондратий Емельянович посмотрел на курсисток с неодобрением. За сорок лет службы он всего насмотрелся и к выходкам господ студентов привык, но вот барышни в храме науки были, по его мнению, явлением недопустимым. И без них молодые господа куражились почем зря и учиняли всякие безобразия, но одно дело пьянки, драки да дебоши среди молодых людей и совсем другое, когда в обществе оказываются юные девицы. Тут уже, понятно, совсем иные ажитации возникают и страсти могут вскипать нешуточные.

Барышень хмурый прием не смутил. Приняв благопристойный вид, они важно спросили, как пройти к аудитории, где профессор Строгонов будет читать лекцию, Кондратий Емельянович брюзгливо разъяснил и долго потом еще что-то угрюмо ворчал вслед гордо поднимающимся по лестнице шерочке с машерочкой.

Лекции профессора Строгонова по истории развития современного общества пользовались у студентов огромной популярностью. Михаил Петрович Строгонов вообще был в студенческой среде фигурой легендарной. Почитали его за прогрессивность и радикализм суждений, а еще пуще за бесконечные конфликты с руководством университета, из которых Строгонову неизменно удавалось выходить триумфатором.

Вот и сегодня аудитория, где читалась открытая лекция, была забита до предела. Студенты сидели на скамьях и ступенях, стояли, подпирая стены и забивая проходы. Отдельной стайкой в дальних от монументальной кафедры рядах расположилась группа курсисток. Было их немного, не более дюжины, но их присутствие вызывало у мужчин неприкрытый интерес.

Войдя в аудиторию, Зинаида поднялась на цыпочки, вгляделась в первые ряды и приветственно помахала рукой статному молодому человеку, моментально вскочившему и кинувшемуся навстречу подругам. Проталкивающимся сквозь гудящую толпу старшекурсником был близкий знакомый Зинаиды, без малого жених, Петр Семенович Кормушин, мощный, широкоплечий, фигурой более похожий на гренадера, нежели на студента, с огненно-рыжей, слегка всклокоченной шевелюрой и веселым открытым лицом, усыпанным веснушками. Рядом с античной Зинаидой смотрелся он крайне странно.

– Зинаида Яковлевна! Екатерина Афанасьевна! Наконец-то! Мы тут для вас места заняли, – радостно приветствовал он подруг и, пробившись наконец к подругам, галантно склонился над рукой Зинаиды. – Пойдемте со мной, только не отставайте.

Курсистки пристроились в кильватере Кормушина и под прикрытием его мощной спины без помех прошли к первым рядам. Несколько остряков отпустили в адрес барышень едкие замечания, но Петр Семенович так на них зыркнул, что шутники разом стушевались.

Общество, поджидавшее курсисток, помимо Кормушина состояло из еще двух человек. С первым, Арсением Акимовичем Никитиным, Катерина была знакома. Этот товарищ Кормушина по факультету, застенчивый долговязый молодой человек, был близорук и потому постоянно носил маленькие круглые очки в тонкой оправе. Катерине мужчины в очках очень нравились, поскольку, по ее твердому убеждению, они умнее и интереснее прочих. Арсений Акимович же нравился ей особенно, более всего тем, что и сам проявлял к Катерине благородный интерес. Правда, по мнению прогрессивной Катерины, держался он уж слишком скромно и ухаживать пытался как-то по-старомодному.

Кормушин с Никитиным были не просто сотоварищами, но и членами одного студенческого кружка. По официальной версии, кружок тот имел исключительно научный характер, членов его интересовали вопросы становления и развития римского права, однако на деле – об этом по большому секрету рассказала подруге Зинаида – студенты в нем обсуждали вопросы политические, за которые можно не то что из университета вылететь, но и на каторгу пойти. Сказать по правде, ни Кормушин, ни Никитин на революционеров не походили, но, как думалось Катерине, исключительно по причине конспирации.

Третьего студента в компании Екатерина не знала. Был он ах как хорош! Молодой человек выделялся благородной статью и гордой осанкой, хотя рост имел немного ниже среднего, а телосложение хрупкое. Лицо его, обрамленное чуть более длинными, чем требовала мода, волосами цвета холодного золота, отличалось античной правильностью и тем задумчиво-меланхолическим выражением, что особенно пристало натурам романтического склада. Огромные серые глаза незнакомца смотрели рассеянно и туманно, и от этого взгляда у Катерины приятно защемило сердце. Особую таинственность образу молодого человека придавала замшевая перчатка, плотно облегающая правую руку.

– Позвольте вам представить, дамы, Дмитрия Николаевича Руднева. Лучший студент нашего курса, но страшный зануда, – отрекомендовал товарища Кормушин.

Руднев улыбнулся и поклонился барышням, улыбка у него тоже оказалась очаровательной.

– Для меня большая честь познакомиться с вами. – Не снимая перчатки, он несколько церемонно пожал курсисткам кончики пальцев.

Взгляд его при этом вдруг утратил свою туманность, сделавшись внимательным и цепким. Сперва он пробежался по лицу и фигуре Зинаиды. Катерина уже привыкла, что подруга всегда вызывала у мужчин больший интерес, чем она, и даже почти не ревновала, ну разве что самую малость. После же взгляд Руднева остановился на ней, отчего она смутилась и залилась румянцем.

Неловкую ситуацию спасло появление профессора. Зал еще пуще загудел, раздались аплодисменты, слушатели расселись по местам.

Как и следовало ожидать, Строгонов был великолепен. По завершении лекции студенты и курсистки приветствовали своего кумира стоя и долго аплодировали. Из толпы летели возгласы: «Браво!», «Строгонова в ректоры!», а кто-то даже выкрикнул: «Долой самодержавие!», но эту крамолу тут же погасил сам профессор, бросив гневный взгляд в ту сторону, откуда прилетел революционный призыв.

Катерина с подругой вышли на улицу в сопровождении трех своих рыцарей. Кормушин с Никитиным бурно спорили, обсуждая один из тезисов Строгонова. Зинаида также пыталась участвовать в разговоре, но поскольку молодые люди не смели прямо высказываться против мнения барышни, дискуссия постоянно сбивалась с такта и более походила на птичий переполох.

Руднев интереса к спору не проявлял, как, впрочем, и Катерина, которой и сам предмет спора казался то ли очень уж сложным, то ли абсолютно нелепым.

– Вам было неинтересно на лекции? – спросила Катерина молчаливого молодого человека.

– Нет, отчего же. Очень даже интересно. А вам?

Катерине показалось, что уголки губ Дмитрия Николаевича дрогнули, скрывая улыбку, и это ее разозлило.

– Конечно, интересно! А вы, видимо, считаете, что для женщины социальные вопросы сложны? Что женская функция в обществе ограничивается ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей?!

– Что вы! – Руднев был явно обескуражен атакой. – Ничего такого я не считаю! Напротив, на мой взгляд, современному обществу как раз очень не хватает активной женской позиции. Но, должен признаться, видеть на лекциях женщин пока все-таки непривычно. Особенно таких… Таких, как вы, Екатерина Афанасьевна.

Катерина с изумлением заметила, что Руднев смутился и покраснел, она и не могла предположить за ним такой способности.

– Как я? – кокетливо спросила она. – Что вы имеете в виду?

– Вы очень милая, – ответил Дмитрий Николаевич после неловкой паузы. – По моим наблюдениям, социальными проблемами чаще интересуются женщины… менее привлекательные… или инфернальные.

– О! Так вы большой знаток женской типологии? – Катерина продолжала забавляться, но откровенно провокационный вопрос на этот раз Руднева не смутил.

– Да, – пожал он плечами, – конечно, я же художник.

– Художник?

Романтический герой открывался с новой, не менее привлекательной стороны. Однако продолжить столь занимательную для Катерины беседу им не удалось. Ее прервало появление мрачного вида молодого человека, очень худого и сутулого, в потертой студенческой шинели, с намотанным поверх длинным полинялым шарфом крупной вязки. У сутулого было узкое аристократическое болезненно бледное лицо и лихорадочно блестящие темно-карие глаза. Из-под форменной фуражки выбивались длинные волосы цвета воронова крыла. Было в этом незнакомце что-то демоническое и необъяснимо притягательное.

Катерина заметила, что лицо Руднева сперва нахмурилось, а потом будто окаменело. Барышня сразу же списала такую реакцию на несомненную зависть красавчика к очевидному превосходству вновь пришедшего. Кормушина и Никитина появление сутулого, напротив, обрадовало. Они обменялись рукопожатиями, Руднев же заложил руки за спину, избежав тем самым приветственного ритуала.

– Екатерина Афанасьевна, Зинаида Яковлевна, разрешите вам представить: Григорий Алексеевич Рагозин, – засуетился Никитин. – Григорий, это те две слушательницы курсов, о которых мы тебе рассказывали. Они приходили на лекцию Строгонова.

Рагозин смерил барышень бесстрастным ледяным взглядом и пожал им руки совсем по-мужски.

Этот уж ни при каких обстоятельствах не станет краснеть, подумалось Катерине, на которую взгляд Григория Алексеевича произвел просто-таки гипнотическое действие.

– Григорий Алексеевич – один из основателей нашего кружка, – пояснил Кормушин и, обращаясь к Рагозину, спросил: – А ты, Григорий, почему на лекцию не пришел?

– Занят был, – сухо ответил Рагозин таким тоном, что Катерина сразу уяснила: занят он был чем-то чрезвычайно важным и невероятно опасным. – Я, собственно, за вами пришел. У нас изменились обстоятельства. Вы готовы прямо сейчас пойти со мной? – Рагозин в упор смотрел на Кормушина и Никитина, Руднева же полностью игнорировал. – Если Зинаида Яковлевна желает, она может к нам присоединиться.

Зинаида просияла. Екатерина онемела от обиды. Никитин засуетился. Нервно снимая и надевая очки, он в нерешительности переминался с ноги на ногу.

– Я… Я конечно… Но мне нужно Екатерину Афанасьевну проводить… – пробормотал он неуверенно.

Ему на помощь пришел Руднев.

– Если Екатерина Афанасьевна не против, я почту за честь проводить ее, – вызвался он учтиво.

Не видя для себя иного достойного выхода из сложившейся ситуации, Катерина взяла Руднева под руку.

– Вы очень любезны, Дмитрий Николаевич, благодарю вас!

Садясь в извозчичьи сани, Катерина едва не плакала от досады. В другой раз она была бы счастлива проехаться в обществе столь привлекательного и приятного молодого человека, но сейчас ее снедала обида оттого, что демонический Рагозин не позвал ее с собой, а еще более оттого, что красавица Зинаида удостоилась его приглашения.

Руднев же то ли не понимал переживаний Катерины, то ли делал вид, будто не понимает. Всю дорогу он пытался развлекать ее пустячными разговорами, а прощаясь, заявил, что был бы счастлив написать ее портрет в образе Королевы мая. Кем была эта самая королева, Катерина не знала, но предложение Руднева заметно поправило ей настроение, и она снисходительно пообещала над ним подумать.