Жизнь возвращалась к Митеньке с трудом. Он то ненадолго приходил в себя, не в силах понять, где он и что с ним произошло, то вновь проваливался в черную бездну забытья. Иногда в его зыбкое сознание врывались какие-то неразличимые и неузнаваемые голоса и лица. Единственное, что в этом мороке оставалось ярким и четким, была боль, яростная, почти нестерпимая, не отпускающая его в минуты просветления ни на мгновение.

Наконец сознание к нему вернулось.

Митенька проснулся в незнакомой светлой комнате, лежа на жесткой постели. До его слуха долетал непривычный деловитый гул голосов и шагов. Пахло чем-то резким и едким.

С трудом повернув голову, он увидел сидящего рядом с его койкой Аркадия Петровича Зорина.

– Дмитрий Николаевич, вы меня слышите? – обратился он к Митеньке, напряженно вглядываясь в лицо молодого человека.

Ответить Митеньке не хватило сил, и он лишь слабо кивнул.

– Вы в больнице… – Зорин запнулся и продолжать не стал.

Вместе с чувствами к Митеньке постепенно возвращалась память. Сперва в голове мелькали рваные обрывки и мутные образы, но внезапно с болезненной остротой они сложились в мучительную картину.

– Пожар! – хрипло выдохнул Митенька и попытался сеть, но Зорин его удержал.

– Лежите, Дмитрий Николаевич, вам нельзя пока вставать.

– Что… что произошло? – Митенька хотел схватить Аркадия Петровича за руку, но его пронзила острая боль.

Только теперь Митенька увидел, что вся его правая рука от плеча до кончиков пальцев перевязана бинтами, на которых проступали какие-то ржавые пятна. Рука сильно болела.

– Что со мной?

– Вас вытащили из-под горящих обломков. У вас очень сильный ожог. Руку еле удалось спасти. Сейчас уже все не так плохо, но не шевелите ею пока, иначе рубцы опять начнут расходиться. – Помолчав, Зорин добавил: – Возможно, вы никогда не сможете владеть правой рукой в полной мере. Мне очень жаль.

Митенька его не слушал.

– Что с матушкой и Софи? – одними губами спросил он, не в силах произнести вопрос вслух, но Зорин его понял.

Он отвернулся и несколько мучительных секунд смотрел в сторону, а когда снова повернулся к Митеньке, по щекам его текли слезы.

– Я вам соболезную, – проговорил он сдавленным голосом, – Александра Михайловна и Сонечка… Софья Николаевна… Они…

Произнести страшные слова Зорин не смог, закрыл лицо руками, плечи его сотрясались от беззвучных рыданий. Наконец совладав с собой, он глухо произнес:

– Их схоронили десять дней назад.

Митенька закрыл глаза. Слез не было, лишь мучительная боль сжала грудь тугим ободом, не давая вздохнуть.

– А Белецкий? – спросил он, не открывая глаз.

– С ним все хорошо, только пара ребер сломано и сотрясение. Он придет к вам позже.

Митенька ничего не ответил. Ни тоски, ни горя он не чувствовал, казалось, душа его онемела. Зорин похлопал молодого человека по здоровой руке.

– Отдыхайте, Дмитрий Николаевич, – произнес он уже с профессиональной докторской интонацией, – вам нужно набираться сил.

Физические силы и впрямь неуклонно возвращались к Митеньке, но душевный паралич не отпускал.

Теперь, просыпаясь, он каждый раз обнаруживал подле себя Белецкого. О пожаре они не разговаривали, да и вообще говорил преимущественно Белецкий, а Митенька молчал. Когда скудные новости у Белецкого заканчивались, он начинал читать молодому человеку вслух.

Митенька испытывал по отношению к Белецкому тусклое раздражение. Почему тот не оставлял его в покое? Хотелось просто остаться одному, закрыть глаза и раствориться в безграничном небытии, где не было кошмарных снов и постоянной режущей боли. Но голос наставника немилосердно удерживал его в этом мучительном мире.

Наконец Митеньке сняли повязку. Рука выглядела ужасно: кожу изуродовали глубокие шрамы, пальцы скривились и едва двигались. Молодому человеку было все равно. Лицо же Белецкого при виде изувеченной руки посерело и исказилось, словно от нестерпимой боли.

На следующий день он принес своему воспитаннику альбом и вложил в непослушные пальцы карандаш. Не то что рисовать, даже просто зажать его в руке у Митеньки не получалось, но Белецкий настаивал с тем же непоколебимым упорством, с которым когда-то заставлял хилого мальчишку закалять тело постоянными упражнениями и ледяной водой.

Сопротивляться Митенька сил в себе не находил. Лишь однажды, вконец измотанный безрезультатными попытками провести ровную линию, он отшвырнул непослушный карандаш и потребовал прекратить его донимать, но Белецкий был безжалостен.

– Reißen Sie sich zusammen! [23] – резко прикрикнул он на своего подопечного. – Если хотите, чтобы подвижность пальцев вернулась, нужно тренироваться.

– С чего ты взял, что я этого хочу? – угрюмо огрызнулся Митенька, не глядя на Белецкого.

Тот осекся, а через мгновение глухо произнес:

– Вы меня тоже ни о чем не спрашивали, когда из огня вытаскивали. Берите же карандаш! Verdammt! [24]

Митенька вздрогнул, закусил губу, но карандаш взял. Белецкий же нервно вскочил и стремительно вышел из палаты, хлопнув за собой дверью значительно громче, чем позволяли приличия.

В пустом больничном коридоре Белецкий уткнулся лбом в холодную стену и стоял так несколько минут, пока сердце не поутихло, а слезы не перестали жечь глаза. Ему-то казалось, что он свое отгоревал, когда хоронили Александру Михайловну и Софью Николаевну да когда первые дни после трагедии сидел у постели Митеньки, исступленно молясь всем известным ему святым, православным и лютеранским, прося сохранить жизнь рабу божьему Димитрию.

Когда Митеньку наконец отпустили домой, ему уже удавалось делать наброски рваными, но вполне уверенными штрихами, а вернувшись в особняк на Пречистенке, начал пробовать браться за кисть.

Воодушевленный успехами Митеньки, Белецкий принялся наседать на него еще больше. Он возобновил уроки фехтования, занятия по стрельбе и гимнастику. Митенька, по своему обыкновению, особого рвения к атлетическим упражнениям не проявлял, но был привычно усерден. Он все еще оставался замкнут и всячески избегал темы постигшей его утраты, однако время и регулярность занятий, казалось, потихоньку возвращали его к нормальной жизни.

Однажды в особняк на Пречистенке зашел Зорин.

– Я пришел попрощаться, – сказал он, – уезжаю в Америку, наверное навсегда. Там есть русская община. Они хотят иметь русского врача. Меня уже давно друг туда звал. Мы даже с Софи думали… – Аркадий Петрович осекся, потом заторопился: – Прощайте, Дмитрий Николаевич. Пришлю вам письмо, когда обустроюсь на новом месте, но часто писать не обещаю.

Отъезд Зорина встряхнул Митеньку. Его безразличие и пассивность сменились лихорадочной разработкой планов на будущее. Более всего его прельщала идея уехать куда-нибудь в Англию и пойти в ученики к одному из своих любимых прерафаэлитов. Белецкий относился к этим прожектам откровенно скептически, он не любил опрометчивые и непродуманные решения. Зато со стороны Невольского Митенька получил активную поддержку. Константин Павлович в изобразительном искусстве смыслил мало, но в путешествиях видел проверенное лекарство от невзгод и лучший способ взросления для мужчин.

Жизнь в рудневском особняке стала веселей. Хрупкую гармонию нарушило внезапное появление сыскного надзирателя Анатолия Витальевича Терентьева.

Он явился без предупреждения, чрезвычайно строгий и официальный. Скупо выразил Митеньке соболезнования от имени сыскного управления и от себя лично, передал ему опечатанный сверток и попросил расписаться в официальной бумаге.

– Что это? – спросил Митенька, опасливо поглядывая на сверток и документ.

До печальных событий ему вовсе не приходилось подписывать никаких бумаг, а все его нынешнее дела велись через семейного поверенного.

– Это предметы, изъятые в вашем поместье по ходу дознания, – объяснил Терентьев. – Разбирательство прекращено, и я возвращаю их вам, о чем и прошу расписаться в соответствующем акте. Можете посмотреть, это все ваше.

Митенька сорвал со свертка сургучную печать, разрезал бечевку и развернул плотную, сложенную в несколько слоев грубую бумагу. Перед ним оказался Яшмовый Ульгень, журнал «Овод» и книга доктора Ф. Т. Анищина. Все эти вещи казались Митеньке какими-то нереальными, словно из чужой жизни или полузабытого сна.

– Журнал и книга не мои, – произнес он, отложив каменного божка и отодвинув остальное к Терентьеву.

– Не имеет значения. Я забрал это в Милюкове, об изъятии роспись ваша покойная матушка ставила, поэтому вернуть я их должен вам как законному наследнику. А вы уж тут сами решайте, что с ними делать, хотите, отдайте родственникам погибших, а хотите – в печь. Я бы, честно говоря, на вашем месте сделал последнее. Вряд ли это кому-нибудь нужно. Но воля ваша.

Митенька подписал бумаги. Терентьев откланялся и ушел.

Молодой человек долго разглядывал разложенные на столе свидетельства событий не таких уж и давних, но отделенных от него некой непреодолимой и непостижимой для понимания пропастью. Будто и не с ним все это произошло, а с каким-то другим человеком, про которого он прочел в книжке грустной и страшной.

Он осторожно взял в руки Яшмового Ульгеня и подумал: «Так вот и рождаются суеверия». Каменный божок, овеянный мифами и ставший причиной смерти двух человек, оказался единственным сохранившимся экспонатом из уникальной коллекции Руднева. Остальное погибло в огне пожара, унесшем также жизни жены и дочери исследователя.

Митенька суеверен не был, но оставлять Яшмового Ульгеня у себя в доме не хотел. Еще меньше ему хотелось иметь дело с книгой и журналом, хотя, конечно, отправлять их в печь, как посоветовал бесцеремонный Терентьев, он счел неправильным. Нужно будет поручить Белецкому найти наследников Семина и Борэ и отдать им, решил он.

Отставив Яшмового Ульгеня в сторону, Митенька взял и пролистал монографию Анищина. Из книги выпал уже знакомый ему незапечатанный конверт с обратным адресом некоего московского ателье. В конверте лежали какие-то сложенные в несколько раз листы. Некоторое время Митенька разглядывал их, не решаясь притронуться к чужой корреспонденции. Что-то было не так. На счета они не походили, слишком уж качественная бумага, а для благодарственного письма клиенту страниц казалось чересчур много.

Не устояв перед искушением, Митенька вынул листы и развернул.

Из заголовка следовало, что это – выписка из бюджетного реестра географического общества, выданная кабинетским регистратором Архипкиным Прокофием Павловичем по запросу титулярного советника Семина Платона Юрьевича, для составления последним отчета о затратах на освоение Западно-Сибирских земель за последние пятнадцать лет. Далее шел перечень экспедиций, а под ним – столбцы с указанием постатейно потраченных денег: продовольствие, лошади, фураж, довольствие участников экспедиции и так далее.

Скорее всего, это был не полный документ, а лишь небольшая выдержка.

Митенька уж было хотел засунуть листы обратно в конверт, но тут его внимание привлек подзаголовок: «Москва, 1888 года, месяца апреля. Экспедиция под руководством статского советника Николая Львовича Руднева». Вся последующая бухгалтерия, аккуратно выведенная каллиграфическим почерком кабинетского регистратора Архипкина, была в пометках, сделанных другой рукой: большая часть цифр подчеркнута или обведена, а напротив стояли другие, значительно скромнее.

Семья Рудневых была богата, и потому Митенька, никогда не знавший нужды, в деньгах ничего не разумел, но считал отлично. Прикинув в уме, он понял, что при сложении исправленных цифр получается значение на треть меньшее, чем указанное в справке первоначально.

Как любой молодой человек его возраста, Митенька абсолютно не интересовался министерскими конфузами и скандалами, однако про махинации с государственной казной, конечно, слышал, поэтому понял, что держит в руках свидетельство какой-то очень солидной аферы.

Мысли в голове у Митеньки понеслись вскачь. Память перетасовала произошедшие в Милюкове события в совсем ином порядке и выстроила в очевидную и логичную, но страшную картину.

Руднева словно ледяной водой обдало. Потрясенный своим прозрением, он задохнулся от накатившей ярости. Вся скопившаяся в его душе боль ринулась наружу, сжигая душу и туманя разум.

– Белецкий! – заорал он и кинулся на поиски наставника. – Белецкий!

Они столкнулись в дверях гостиной.

– Was ist passiert? [25] – Встревоженный шумом Белецкий еще больше заволновался при виде бледного искаженного Митенькиного лица.

Молодой человек схватил Белецкого за отвороты сюртука и втолкнул в кресло.

– О чем спорили Семин и Борэ в архиве? Дословно! – вскричал он, не разжимая рук.

– Да что происходит?! Verdammt!

– Отвечай же! – рявкнул Митенька и, немного придя в себя от растерянного вида своего наставника, выпустил его сюртук. – Белецкий, вспомни, что говорили Семин и Борэ?! Что именно они говорили?

– Да я же вам все тогда рассказал! Семин настаивал, что Борэ следует отказаться от написания статьи, а тот не собирался отказываться.

– Подробнее!

– Не помню я уже! Um Gottes willen, erklären Sie mir, was hier vor sich geht! [26]

Митенька мольбу проигнорировал.

– Ты рассказывал, что Семин утверждал, что Борэ не знает, с чем имеет дело. Так?

– Ja, genau! [27] Борэ сказал, что статья произведет фурор, что ему еще никогда не попадался такой ценный материал, а Семин кричал на него, что статью выпускать нельзя, что все это не шутки. Он, похоже, был уверен, что публициста ждет кара со стороны Ульгеня.

– Кара со стороны Ульгеня? Ты так думаешь, или он так сказал?

– Нет, так он не говорил, но это было понятно. Семин просто не в себе был, как вы сейчас! Ich werde kein Wort mehr sagen, bevor Sie sich nicht erklären! [28]

Митенька по-прежнему ничего не собирался объяснять.

– А что было потом? Ты говорил, хлопнула дверь?

– Дмитрий Николаевич, это неприемлемо! Was soll die ganze Fragerei?! [29]

– Белецкий, отвечай! – Митенька снова сорвался на крик.

– Zum Teufel! [30]– процедил сквозь зубы Белецкий и подчинился. – Их спор накалился до предела, я уже хотел вмешаться, но тут дверь и хлопнула. Семин оторопел и как будто испугался, а Борэ только рассмеялся и сказал, что это ушел дух Ульгеня, который устал слушать весь этот вздор. После этих слов Семин выскочил из архива как ошпаренный. Das war’s schon! [31] Дальше Борэ снова начал рыться в бумагах.

Митенька смотрел куда-то в сторону и нервно кусал губы.

– Дмитрий Николаевич, что происходит? – осторожно повторил свой вопрос Белецкий, выбираясь из кресла.

Митенька не отвечал. Спустя несколько секунд напряженного молчания он подошел к секретеру, открыл крышку, быстро написал что-то на листке бумаги, сложил и отдал Белецкому.

– Белецкий, это нужно срочно передать сыскному надзирателю Анатолию Витальевичу Терентьеву.

– Я распоряжусь.

– Нет, ты должен передать лично из рук в руки. Это крайне важно!

Белецкий протянул записку обратно.

– Bis Sie mir alles erklärt haben, weigere ich mich, Ihre Anweisung zu befolgen,[32] – твердо заявил он.

Митенька гневно сверкнул глазами, с его уст была готова сорваться очередная резкость, но он сдержался.

– Белецкий, я клянусь, что все тебе объясню! Но позже. А сейчас ты должен передать мою записку Терентьеву. Я прошу тебя! – последние слова были произнесены с особым нажимом.

Белецкий колебался.

– Белецкий, я знаю, что делаю! Ты должен мне доверять!

– Хорошо, – наконец согласился Белецкий, – но пообещайте, что вы ничего необдуманного не предпримете.

– Обещаю! – голос Митеньки дрожал от нетерпения. – Поторопись же!

Белецкий хотел что-то еще сказать, но промолчал, коротко кивнул, повернулся на каблуках и стремительно вышел.