Прежде чем окончательно завершить дознание, Терентьев еще раз переговорил с обитателями Милюкова, на этот раз особо уделив внимание профессору Левицкому. Хотя умозаключение Митеньки о недопустимой для лестничной эквилибристики комплекции Федора Федоровича и выглядело вполне убедительным, сыщик все-таки решил проверить версию убийства из мести за подпорченную репутацию.

Профессора учиненный ему допрос крайне возмутил, хотя Терентьев был предельно деликатен и повернул все так, будто выяснял возможные причины конфликта Семина и Борэ.

На прямой вопрос, знал ли Левицкий о скандальной статье, профессор ответил бурно и многословно, перечислил все свои заслуги перед наукой, университетом, Россией, самим его императорским величеством и потребовал от Терентьева назвать хотя бы одну причину, по которой «этот низкий человек» посмел марать его имя. У сыщика таковых причин не нашлось, зато обнаружилось предположение о том, что профессора подобная бессовестная клевета наверняка до крайности возмутила. Едва лишь сыскной надзиратель высказал эту мысль, как тут же был разжалован из «приличных образованных людей» в «бесчестных смутьянов, смеющих намекать невесть на что». Терентьева эта атака нимало не смутила, и он уже в более настойчивой форме потребовал от профессора объяснений, почему тот предпочел умолчать об инциденте со статьей при их первом разговоре. После столь недвусмысленного обозначения подозрений, которые «господин ищейка», очевидно, имел наглость питать в отношении него, Левицкий окончательно вышел из себя и заявил, что разговор продолжать не намерен.

Тогда Анатолий Витальевич напомнил, что он – чиновник московской сыскной полиции, и что изволит вести не светскую беседу, а расследование одного убийства и одной смерти при невыясненных обстоятельствах, и что его полномочия позволяют пригласить профессора для беседы в канцелярию, а это, вкупе со статьей, выглядеть будет совсем уж скандально.

Левицкий гнев свой не умерил, но далее выказывал свое возмущение лишь в форме нарочитой надменной вежливости. Да, он знал о статье еще до гибели писаки. Да, сообщать об этом никому не собирался, дабы не расстраивать любезнейшую Александру Михайловну, которая, естественно, не догадывалась, какой подлец оказался под ее крышей. Да, единственным посвященным в историю был Рихард Яковлевич Штольц, с которым Федор Федорович приятельствовал во время встреч в Милюкове. И да, ему бы очень хотелось понять, откуда все это известно господину сыщику.

Терентьев выдавать Митеньку не стал, ответил уклончиво и в свою очередь спросил, может ли кто-нибудь подтвердить местонахождение Федора Федоровича в ночь убийства Борэ и в предшествующий вечер. Оказалось, что в тот вечер профессор Левицкий и доктор Штольц, в отличие от остальных гостей, разошлись не сразу, а оставались какое-то время в гостиной, пили коньяк и курили. После же Левицкий пошел к себе, однако спать не лег, а засел за свою новую научную работу, поскольку имел привычку работать по ночам.

Всю эту историю повторил Терентьеву и доктор Штольц, которого подозрения сыщика возмутили столь же сильно, как и профессора. А когда о допросе Федора Федоровича стало известно Александре Михайловне, Терентьеву дали понять, что в Милюкове он persona non grata [22]. Анатолий Витальевич высказал хозяйке свое почтение, поблагодарил за содействие, пообещал вернуть Яшмового Ульгеня по окончании всех требуемых процедур и покинул дом Рудневых. С этого момента все вздохнули с облегчением, и, хотя тень двух смертей все еще витала над поместьем, с отъездом сыщика страшный морок начал рассеиваться.

Однако Митеньку вся эта история отпускать не хотела. Как ни гнал он от себя тяжелые воспоминания, те возвращались, превращаясь из тягостных образов в гнетущее предчувствие грядущих несчастий. Беспокойство свое молодой человек выплескивал на холст, рисуя мрачные картины со всякой мифической нежитью. Белецкий наблюдал за этим с нарастающей тревогой, а когда увидел в альбоме Митеньки зарисовки странного алтаря, найденного на мельнице, взволновался не на шутку. Он поделился своими тревогами с Александрой Михайловной, и та приняла решение вернуться в Москву до начала сезона, и это, как выяснилось позднее, было не единственное ее решение.

– Фридрих Карлович, друг мой, мне нужен ваш совет, – произнесла она, глядя не на Белецкого, а на свои руки, нервно теребящие салфетку.

Беседа, по обыкновению, состоялась за утренним чаепитием, за которым, как всегда, не бывало никого кроме них.

Белецкий почтительно поклонился.

– Почту за честь быть вам полезным, Александра Михайловна.

Руднева долго молчала, стараясь совладать с волнением. Наконец, справившись с собой, она посмотрела Белецкому в глаза и решительно произнесла:

– Фридрих Карлович, я хочу расстаться с коллекцией и архивом Николая Львовича… Подождите! Не перебивайте меня! – Она нетерпеливым жестом остановила пылкие возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Мне тяжело говорить, но я хочу, чтобы вы меня поняли. Все эти предметы и записи не имеют для меня иной ценности, кроме как память о Николае Львовиче. В них для меня сохранялась частица его души. Я могу касаться их и знать, что он тоже их касался. Но это неправильно! Память – она в сердце, а в этих вещах его труд, его наследие. Он делал это для науки, для тех, кто так же, как он, увлечен и стремится познавать. Разве же не эгоизм с моей стороны хранить все это под замком из-за одной лишь женской слабости? Так продолжаться не должно, я решила передать архив и коллекцию географическому обществу. Я уж даже и письмо написала Константину Павловичу с просьбой приехать. Назначу его куратором наследия Николая Львовича.

Теперь уже Белецкий не смотрел на свою собеседницу. Гневаться за это решение он на нее не мог, да и в глубине души считал правильным, давно назревшим, но сердце разрывалось от мысли, что вместе с архивом он утратит зыбкую связь со своим покровителем, которого до сих пор боготворил и почитал как родного отца.

– Вы это из-за трагедии с Яшмовым Ульгенем решили? – не то спросил, не то констатировал он глухим, внезапно охрипшим голосом.

Александра Михайловна задумалась.

– Право, и не знаю, что вам сказать. Это несчастье, скорее, укрепило меня в моем решении. Я уже давно его приняла.

– Если вы все решили, какого же совета вы хотите от меня?

– Ах, Фридрих Карлович, я не знаю, как все это сказать детям! – Она прижала руки к груди, в глазах ее блеснули слезы.

У Белецкого совсем перехватило горло, и, прежде чем ответить, он был вынужден глотнуть чая.

– Александра Михайловна, – начал он, стараясь говорить как можно мягче, – они вас поймут. Они уже взрослые и глубоко уважают вас.

– Но это будет для них ударом! Они так любили отца и так свято чтят память о нем! Я не хочу расстраивать Софи, когда она счастлива и готовится к свадьбе! Я боюсь за Митеньку! Он и без того подавлен! Но я должна это сделать, и сделать сейчас! Иначе у меня не хватит ни решимости, ни сил!

Белецкий помолчал, прислушиваясь к голосу разума и велению сердца, и наконец ответил твердо и уверенно:

– Софья Николаевна и Дмитрий Николаевич вас поймут и поддержат. Да и шаг этот для них еще более важен, чем для вас. Не пристало им быть хранителями реликвий. Это участь одиноких стариков, а не для молодых людей. Но сами они такого шага сделать не посмеют. Освободите их. С Софьей Николаевной поговорите сами, а с Дмитрием Николаевичем поговорю я.

Руднева посмотрела на Белецкого с такой бесконечной благодарностью во взгляде, что у того сжалось сердце.

– Вы самая сильная и благородная женщина на свете! – произнес он с несвойственной для себя пылкостью.

Александра Михайловна порывисто поднялась, прильнула к поднявшемуся вслед за ней Белецкому и разразилась слезами.

Белецкий оказался прав. Рудневы-младшие решение матери поддержали, хотя и переживали из-за него каждый по-своему: Софи проплакала целую ночь, а Митенька еще больше замкнулся, уйдя с головой в свое рисование.

Через неделю в Милюково приехал Невольский. Он был предельно корректен, но деловит. Затягивать передачу архива и коллекции смыла он не видел.

– Любезнейшая Александра Михайловна, все хлопоты я на себя возьму. Архивариусы все опишут, все аккуратно упакуем и в хранилище перевезем. Незачем вам здесь при этом присутствовать. Что вам, голубушка, душу надрывать? Я же понимаю, не просто вам со всем этим расстаться. Но пора уже, душа моя, отпустить Николая Львовича.

Однако Александра Михайловна все никак не могла решиться на отъезд. Она постоянно искала для себя какое-нибудь занятие в архиве: то лично желала упаковать какие-нибудь артефакты, то вдруг вспоминала, что хотела еще раз просмотреть какие-то бумаги. Невольский, конечно, понимал надуманность этих предлогов и мягко, но настойчиво, шаг за шагом отстранял Рудневу от архива. Он неизменно участвовал во всех ее начинаниях, всячески стараясь перехватить инициативу и продемонстрировать Александре Михайловне свою глубокую заинтересованность. Днями напролет эти двое не выходили из архива.

Наконец день отъезда был назначен. Дети и Белецкий как могли отвлекали Александру Михайловну сборами и ближайшими планами. Накануне отъезда Руднева заявила, что хочет забрать с собой в Москву журналы и дневники последней экспедиции, поскольку за все девять лет, минувших с трагической гибели мужа, так ни разу и не решилась прочитать их. Идея эта, конечно, никому не понравилась, но возражать никто не посмел. Чтобы хоть как-то остановить болезненную суету Александры Михайловны, Невольский предложил посвятить вечер игре в театральные шарады. Не то чтобы настроение обитателей Милюкова располагало к салонным играм, но все охотно согласились, лишь бы занять себя и Рудневу чем-то кроме разговоров об архиве.

После вечернего чая обитатели усадьбы разошлись, чтобы переодеться в вечернее и через полчаса встретиться на террасе, где, по причине дивной погоды, решили развлекаться до ужина. Однако в назначенное время на месте оказалось только трое: Белецкий, Митенька и Невольский.

Константин Павлович явился, когда первые двое раскладывали на столе театральный реквизит: шали, веера, парики, маски и рапиры.

– Я смотрю, господа, у вас все готово! – Невольский нацепил маску Арлекина и продолжил писклявым фальцетом: – А где же трепетная Изабелла и несравненная Коломбина, без них свет солнца меркнет?

– Матушка во флигель ушла, – ответил Митенька, схватил одну из рапир и, подражая браваде Скарамуша, наставил ее на Невольского. – Трепещите, сударь, вас неминуемо пораженье ждет! – продекламировал он.

Невольский отшатнулся от упершегося ему в грудь деревянного клинка.

– Как во флигель?! – воскликнул он. – Полчаса назад она обещала мне быть здесь!

Белецкий, единственный не поддавшийся заразительному лицедейству, покачал головой.

– Сказала, хочет перед отъездом немного посидеть в кабинете Николая Львовича. Софья Николаевна за ней пошла. Не переживайте, Константин Павлович, завтра все это безумие закончится.

Невольский и впрямь крайне расстроился. Он отбросил маску, всплеснул руками, теперь уже не театрально, а вполне искренне, и повернулся уйти. Но тут томную вечернюю тишину разорвал истошный крик: «Горит! Пожар! Помогите!»

Крики раздавались со стороны флигеля.

Невольский побледнел и схватился за сердце, а Белецкий с Митенькой сорвались с места и кинулись к флигелю напролом через заросли сирени.

Чтобы добежать до него, им потребовалось не более пары минут. К тому времени пожар охватил весь второй этаж. Из окон валил дым, кое-где прорывались языки пламени. Огонь безжалостно пожирал старое деревянное строение.

Вокруг флигеля метались люди. Кто-то орал: «Воду! Воду тащите! И топоры!» Однако пожар нарастал с такой быстротой, что флигель уже, очевидно, ничего не могло спасти.

Белецкий схватил за грудки одного из мужиков.

– Где барыня с дочкой?!

Мужик заголосил, указывая на окна второго этажа:

– Та-ама! Бумаги и идолищей спасают! У-у! Го-оре-то како-ое!

Белецкий с Митенькой кинулись к сбитой с петель двери флигеля. Из темного проема валил дым. Белецкий выхватил из чьих-то рук мешковину, прикрыл ею голову и ринулся внутрь горевшего здания. Митенька, задержав дыхание, последовал за ним, прикрываясь сорванным с себя пиджаком.

Просторный зал первого этажа был весь в дыму. Сверху полыхала резная галерея второго этажа, на которую вела массивная дубовая лестница. Огонь стремительно распространялся, перекидываясь на потолочные балки и тяжелые портьеры.

Белецкий бросился вверх по лестнице. Митенька старался от него не отставать, но ему уже не хватало воздуха. Молодой человек судорожно вдохнул, горло и легкие обожгло едкой гарью. Согнувшись пополам от разрывающего грудь кашля, он был вынужден остановиться на первых ступенях. Белецкий за это время успел добежать до верха, и тут раздался треск. Дубовые балки, поддерживающие галерею, полыхая, полетели вниз. Лестница обвалилась.

Митенька оказался на полу среди горящих обломков. В нескольких шагах от него неподвижно лежал Белецкий. Отбросив пиджак, от которого в этом аду уже не было никакого прока, задыхаясь и кашляя, Руднев кинулся к своему наставнику. Он перекинул руку Белецкого себе через плечо, обхватил его и, проседая под тяжестью бесчувственного тела, потащил к двери. Тут рухнула еще одна балка, и проход оказался перекрыт.

Митенька оглянулся. Единственным путем к спасению оставалось огромное французское окно, чтобы добраться до него, нужно было преодолеть каких-нибудь три сажени. Вокруг продолжали валиться огненные обломки. Того гляди могла обрушиться крыша.

В нескольких шагах от окна Митенька споткнулся и упал, но теперь спасение казалось совсем близким. С трудом поднявшись на ноги, он понял, что снова взвалить на себя Белецкого у него не хватит сил. Митенька схватил наставника под мышки и оставшееся расстояние протащил волоком.

У французского окна на манер английских гостиных стоял изящный декоративный столик с фарфоровыми статуэтками и массивной медной масляной лампой с круглым, желтоватым, похожим на луну плафоном. Митенька схватил ее и из последних сил замахнулся, чтобы разбить стекло, но кинуть не успел. Сверху на него полетел, сбивая с ног, огненный полог горящей портьеры. Тяжелый бархат выбил лампу из руки упавшего молодого человека, масло выплеснулось ему на рукав и моментально загорелось, но боли Митенька уже не почувствовал.