Митенька без обиняков рассказал и про свою вылазку в комнату Семина. С учетом остальных прегрешений, это уже значения не имело.

– Я нашел у него эту книгу, – объяснил он. – Вот на этой странице она была заложена. Послушайте: «Посетив… Я подробно записал…» Вот отсюда: «Тотемы тщательно охранялись шаманами от скверны, коей считались прикосновение злого или недостойного человека, грязная болотная вода или человеческая кровь. Если же тотем был „испачкан“, то есть осквернен, лишь один из шаманов, самый старший и многомудрый из всех, мог провести обряд очищения. Мне так и не довелось увидеть такой обряд воочию, ибо таинство это тщательно охранялось от непосвященных. Крайне важным был вопрос выбора места проведения такого обряда. Из кумандинских сказаний я понял лишь, что в нем должны сходиться поток чистой воды и солнцеворот. Что практически значила эта аллегория, доподлинно установить мне так и не удалось».

Закончив читать, Митенька торжествующе посмотрел на своих собеседников, но те его энтузиазм, кажется, не разделяли.

– И что все это значит? – спросил Терентьев, отношение которого к Митенькиным идеям стало заметно серьезнее.

Митенька взял карандаш и нарисовал вписанное в круг симметричное перекрещенье восьми линий, заканчивающихся на концах в виде буквы «Г».

– Это древнеславянский символ солнцеворота, – объяснил он.

Терентьев вопросительно взглянул на Белецкого, и тот кивнул, подтверждая слова молодого человека. Митенька продолжал рисовать и дополнил рисунок изображением воды, текущей под солнцеворотом.

– На что похоже? – спросил он.

– На колесо парохода или мельницы, – предположил Терентьев.

– Правильно!

– Я не понимаю, к чему вы клоните, Дмитрий Николаевич. – Сыщик начал терять терпение. – Объясните толком. Будет вам интересничать!

Митенька отложил карандаш и обратился к наставнику:

– Белецкий, ты помнишь, о чем шел разговор в первый вечер по приезде гостей?

Белецкий пожал плечами.

– Много про что говорили. Константин Павлович легенду про Яшмового Ульгеня рассказал.

– А перед тем?

– Про Ницше. Про его идею сверхчеловека.

– Верно! Про сверхчеловека! И Платона Юрьевича предмет беседы очень волновал. Помнишь?.. Так вот, мне думается, что суть безумия Семина – желание стать сверхчеловеком, а Яшмовый Ульгень в его представлении – способ достижения этой цели.

– Пусть так, – согласился Терентьев, кажется, начавший терять интерес к разговору. – Вы, Дмитрий Николаевич, несомненно, очень интересные теории высказываете, возможно даже абсолютно верные, да только в практическом сыске значение они имеют малое. Какая разница, отчего человек умом тронулся. Важно лишь то, что он через это свое безумие другого жизни лишил. Да и не наше это дело – причислять его к сумасшедшим или нет, это пусть доктора решают и суд. Моя задача – его поймать.

– Моя, как вы выразились, теория и поможет поймать Семина, – нетерпеливо перебил Митенька. – Дослушайте! Предположим, я прав и Семина обуревает идея достичь желаемого просветления с помощью древнего артефакта. Неважно, как он это себе представлял, главное, он похищает Яшмовый Ульгень, но похищение это отягощается убийством, а значит, – Митенька указал на книгу, – Яшмовый Ульгень осквернен и, вероятно, лишен своей сверхъестественной силы. Скорее всего, именно так рассуждал человек, находящийся в плену болезненных фантазий. И что бы он сделал?.. Он бы захотел очистить свой тотем, чтобы восстановить его свойства. Думаю, Семин давно искал способы просветления через всякие там мистические и языческие обряды и изучал описания разного рода ритуалов, в том числе для снятия скверны с тотема.

Митенька снова подсунул Терентьеву рисунок мельничного колеса.

– Для исполнения ритуала ему нужно какое-то особенное место. Возможно, именно из этого описания он и почерпнул требования к нему. Вода и солнцеворот.

– Это уже совсем из области предположений, – отмахнулся Терентьев.

– А вот я так не думаю, – неожиданно поддержал Митеньку Белецкий. – Нет, конечно, это все предположения, но если допустить, что Семин и вправду решил провести обряд очищения, руководствуясь этим описанием, – воспитатель указал на книгу, – то совсем рядом есть вполне подходящее место. Старая заброшенная мельница на границе поместья и монастыря. Место там пустынное, удаленное от дорог и жилья.

Терентьев оживился.

– Вы бы могли меня туда проводить, господин Белецкий? Это обязательно нужно проверить! Возможно, если не Семина, то хотя бы оставленный им след мы там найдем, и тогда отыскать его будет проще.

– Я пойду с вами! – тут же заявил Митенька, уязвленный тем, что, хотя именно он нашел предположительное решение, сыщик бесцеремонно исключил его из дальнейшего расследования.

Белецкий хмуро посмотрел на воспитанника и переглянулся с Терентьевым. Оба понимали, что, откажи они молодому человеку, тот все равно не отступится и предпримет какие-нибудь опрометчивые действия без их надзора.

– Хорошо, – согласился Анатолий Витальевич, – пойдем втроем, но вы, Дмитрий Николаевич, будете меня во всем беспрекословно слушать. И еще! Вы, конечно, рассудили все интересно, но ваше вмешательство, особенно досмотр комнат и архива, – действия абсолютно недопустимые, – строго добавил он.

Вылазку решили совершить не откладывая.

Слегка придержав Белецкого, Анатолий Витальевич тихо, чтобы этого не услышал Митенька, спросил:

– У вас есть оружие, господин Белецкий? Стрелять умеете? – Белецкий нахмурился и утвердительно кивнул. – Тогда возьмите с собой пистолет и ни на шаг не отпускайте от себя Руднева.

Когда они вышли к мельнице, день давно уже перевалил за середину. Тени удлинились, а солнечный свет стал ласковее. Место было тихим и умиротворенным. Густые плакучие ивы грациозно склонили свои изящные ветви к самой воде. Над неспешным потоком кружились, сверкая радужными крыльями, большие стрекозы. В зарослях переговаривались какие-то птицы, голоса которых напоминали звуки детской свистульки.

Мельница представляла собой старое покосившееся строение с просевшей крышей, вдоль которого к большому неподвижному колесу шли полусгнившие мостки с поломанным ограждением.

Терентьев, руководивший экспедицией, велел своим спутникам остановиться и подождать его. Сам же он бесшумно, что казалось невероятным для его кряжистой фигуры, проскользнул к мельнице, обошел ее, осторожно заглянул в дверной проем, замер на мгновение и подал остальным знак, что можно подойти.

Белецкий и Митенька приблизились. Терентьев покачал головой.

– Вы были правы, Дмитрий Николаевич. Он был здесь, но ушел.

Все трое вошли в пропахшее сыростью и плесенью строение. Глаза не сразу привыкли к сумраку, когда же зрение приспособилось, их взорам предстала странная картина. Посреди пола на потемневших покоробленных досках был выцарапан знак солнцеворота, а по вершинам, видимо в соответствии с какой-то системой, разложены разные предметы: камень, ивовая ветка, пучок высохшей травы, горстка речного песка, птичье перо, ржавая замочная петля, наполненный водой глиняный черепок и серебряный портсигар, который, как помнилось Митеньке и Белецкому, принадлежал Платону Юрьевичу Семину. Посередине этой странной композиции стоял Яшмовый Ульгень. В углу на потемневших досках валялся смятый пиджак географа.

– Господи, это полное безумие, – ошеломленно пробормотал Белецкий, подходя ближе к солнцевороту.

– Ничего не трогайте, – окликнул его Терентьев, более заинтересованный пиджаком. – Вы узнаете эту вещь? – спросил он своих спутников, поднимая пиджак с пола и ощупывая карманы.

– Это принадлежит Платону Юрьевичу, – ответил Митенька, – и портсигар тоже.

Карманы пиджака оказались пусты, в портсигаре лежала пара тонких сигар. Больше никаких вещей Семина было не видно.

Белецкий несколько раз обошел странный алтарь.

– Ничего не понимаю! Если он пытался воспроизвести какой-то ритуал, это решительно ни на что не похоже. Ну, допустим, все эти предметы означают какие-то силы природы. Но почему в таком странном сочетании?

– Я думаю, вы напрасно ожидаете логичных действий от безумца. На мой взгляд, это, так сказать, самопальное капище однозначно подтверждает, что Семин повредился рассудком. Я ведь правильно понимаю, что в центре как раз пропавший Яшмовый Ульгень? Интересно, почему злоумышленник его оставил?

– Может, он где-то недалеко и еще вернется? – предположил Митенька и азартно предложил: – Мы можем устроить здесь засаду!

Белецкий покосился на воспитанника, но ничего не сказал. Терентьев же идею поддержал:

– Подождать – это разумно. Думаю, если он до вечера не явится, здесь мы его уже не застанем. Господин Белецкий, сюда можно подойти только по той дорожке, по которой пришли мы?

– Нет, есть еще пара тропинок, к монастырю и к деревне. Я мог бы посмотреть, нет ли там каких следов. Как думаете?

– Хорошо, только не отходите далеко и будьте осторожны. А мы с господином Рудневым потщательнее осмотримся здесь.

Все втроем вышли наружу. После сырого гнилостного полумрака воздух показался сладким. Белецкий скрылся в зарослях, вплотную подступавших к мельнице, его шаги затихли, поглощенные стеной из ивовых стволов и листвы.

Митенька с Терентьевым поднялись на мостки, ведущие к колесу.

– Почему он оставил Яшмового Ульгеня? – обращая свой вопрос в пространство, задумчиво повторил Терентьев.

Они подошли к колесу. Митенька заглянул в неспешные воды, которые лениво омывали покосившиеся лопасти. Какая-то несуразность привлекла его внимание, но он не сразу понял, что именно показалось ему странным.

– Анатолий Витальевич, – наконец сообразив, окликнул юноша погруженного в свои мысли Терентьева, – посмотрите! Колесо недавно двигали. Видите, здесь сверху тина.

Сыщик провел рукой по лопасти, находящейся на уровне его груди.

– Действительно! Эта доска сырая внутри. А ну, помогите мне!

Вместе они навалились на жалобно скрипнувшие доски. Колесо не поддавалось.

– Враскачку, – скомандовал Терентьев.

После нескольких резких движений колесо наконец сдвинулось и начало понемногу проворачиваться вверх-вниз. Амплитуда становилась все больше. Раз – два. Раз – два. Из воды показалась нижняя лопасть и потянула что-то за собой. Непонятный груз снова погрузился в воду, а потом вынырнул на поверхность, повинуясь закону инерции.

Более страшное грузило представить себе было сложно. На колесе болтался труп Семина, зацепившийся за доски воротом рубашки.

– Силы небесные! – ахнул Терентьев, отпустив колесо. – Нашелся!

Краем глаза он заметил, что Митеньку ведет к обрыву мостков, а рука молодого человека неловко хватала воздух в поисках опоры. Едва успев среагировать, сыщик удержал юношу за локоть, не дав тому свалиться в реку. Митенька был мертвенно бледен, ноги под ним подламывались.

– Тихо-тихо-тихо! – Терентьев помог ему сесть. – Ну-ка, присядьте-ка, а то еще в воду упадете.

– Простите, – побелевшими губами прошептал молодой человек.

– Да чего уж тут? Экая страсть с непривычки-то! Хотя вы, Дмитрий Николаевич, последнее время очень успешно мертвецов находите, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Терентьев и доверительно добавил: – У меня в писарях бывший околоточный. Хороший мужик, крепкий, да вот только покойников совсем видеть не может, сразу чувств лишается. Даже к доктору ходил. Ему сказали, что это у него некрофобия. Не лечится она. Вот и перешел из околоточных в писари. Ну что, полегчало вам?

Митенька слабо кивнул, головокружение его и вправду почти отпустило.

– Как он там оказался? – хрипло спросил молодой человек. – Он… Он это сам с собой сделал?

– Без медицинской экспертизы наверняка определить нельзя, – ответил сыскной надзиратель. – Может, случайно упал в воду, хотел выбраться по колесу, зацепился да и утонул. А может, в разум вошел, ужаснулся содеянному и руки на себя наложил. Только это уже неважно. Убийца мертв и даже похищенный предмет найден. Разбирательство окончено.

«Окончено!» – повторил про себя Митенька, испытывая несказанное облегчение, но не от установления истины, столь вожделенной для него всего лишь несколько часов назад, а от открывшейся возможности забыть весь этот кошмар.

Тут вернулся Белецкий с докладом о безрезультатности своей разведки. Терентьев рассказал о страшной находке и отправил его с Митенькой вызвать в помощь московскому сыщику капитана-исправника Кашина да прислать мужиков, чтобы вытащили тело Семина.

Митенька более не проявлял желания участвовать в расследовании и был рад побыстрее убраться как можно дальше от реки, тихие воды которой таили в себе скорбную тайну. Уныло бредя за своим наставником, он думал только об одном: как стереть из памяти образ утопленника, висящего на мельничном колесе.