Проходит неделя. Семь дней, в течение которых мы видимся четыре раза — в его студии, в кафе (бариста по-прежнему пишет «Вира», и Марк по-прежнему отказывается называть меня иначе), на набережной, в маленьком кинотеатре в переулке за Покровкой. Семь дней, в течение которых он ни разу не пытается меня поцеловать.

Я схожу с ума.

Не от того, что он делает, а от того, чего не делает. Он подвозит меня на мотоцикле — и каждый раз мои руки обхватывают его живот, и каждый раз его тепло проходит сквозь куртку, и каждый раз я сижу так близко, что чувствую, как он дышит, и каждый раз — ничего. Он показывает мне новые эскизы — и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на виске, и вижу, как пульсирует вена на его шее, и ловлю его запах, ставший уже болезненно знакомым, и — ничего. Он провожает меня до двери — и убирает прядь за ухо, и его пальцы скользят по моей скуле, и мне хочется повернуть голову и прижаться губами к его ладони, и —

Ничего.

Он ждёт. Я не понимаю, чего именно. Сигнала? Приглашения? Или он наслаждается этим — моим медленным, мучительным плавлением, моей неспособностью думать о чём-то, кроме него, моими расширенными зрачками и сбитым дыханием, которые я не умею скрывать?

В четверг вечером я прихожу в студию. Последний клиент ушёл, и мастера разошлись, и мы одни — он и я — в полупустом пространстве, где горит только его настольная лампа, бросая тёплый круг света на стол с эскизами.

— Сядь, — говорит он. — Хочу показать кое-что.

Я сажусь на высокий стул. Он кладёт передо мной лист — большой, A3, и я смотрю.

На рисунке — я. Но не так, как в прошлый раз — лицо, плечи, свет. Нет. На этом рисунке я — целиком. Полуобернувшись, через плечо. Волосы распущены и падают на спину. Свитер приспущен, обнажая одно плечо — и на этом плече расцветает татуировка. Цветы, переплетённые с линиями текста — мелкими, неразборчивыми отсюда, — поднимаются от ключицы к шее.

— Это… — я не могу оторвать взгляд. — Это тату? Ты нарисовал мне тату?

— Я нарисовал, как оно выглядело бы. Если бы ты захотела.

— Я никогда не хотела тату.

— Я знаю. Именно поэтому.

Я наклоняюсь ближе. Текст в рисунке — мелкий, филигранный. Прищуриваюсь.

— «Мы живём так, будто нам отпущена вечность», — читаю я. — Это Сенека?

— Вера, — говорит он, и его голос звучит странно. Тихо. Хрипло. — Подними голову.

Я поднимаю.

Он стоит надо мной — он встал, пока я разглядывала рисунок, и теперь он совсем рядом, в полуметре, и его лицо освещено снизу лампой, и его глаза — тёмные, серьёзные, без ухмылки, без брони.

— Я нарисовал это за три ночи, — говорит он. — Я не мог заснуть, потому что думал о том, как ты выглядишь — не здесь, не в одежде, не за столиком с кофе. О том, как ты выглядишь, когда тебя никто не видит. Как ты расчёсываешь волосы. Как ты стягиваешь свитер через голову. Как свет ложится на твою ключицу. Я рисовал тебя по памяти, потому что я не мог тебя сфотографировать. Потому что у меня нет ни одной твоей фотографии. Потому что мы даже не целовались.

Тишина. Мой пульс — в висках, в горле, в запястьях, везде.

— Марк…

— Я жду, — говорит он. — Потому что я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Не потому что я уговорил, или удивил, или давил. Потому что ты хочешь. Потому что ты решила. Но, Вера, — его голос падает ещё ниже, почти шёпот, — я тебе честно скажу: мне всё труднее ждать.

Воздух в студии становится раскалённым. Я чувствую его на коже — горячий, густой, как перед грозой. Лампа гудит. За окном проезжает машина, свет фар скользит по стене. Он стоит надо мной, и его тело — сплошное напряжение, контролируемое, удерживаемое, как вода за плотиной.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Всё, — говорит он. — Я хочу всё. Но я возьму только то, что ты дашь.

Я встаю. Стул скрипит. Расстояние между нами — двадцать сантиметров.

Я поднимаю руку и кладу ладонь ему на грудь. Чувствую — под тканью футболки — его сердце. Оно бьётся быстро. Быстрее, чем я ожидала. Он тоже — нервничает? Он? С его опытом, с его уверенностью, с его «села — дала»?

Под моей ладонью — его сердце колотится, как моё.

— Ты нервничаешь, — говорю я, и в моём голосе — удивление, и нежность, и что-то третье, чему я не могу подобрать слово.

— Нервничаю, — подтверждает он. — Потому что мне не всё равно. С теми, кому всё равно, легко. С тобой — нет.

Я поднимаюсь на цыпочки. Медленно. Даю ему время отстраниться, хотя знаю, что он не отстранится. Мои губы приближаются к его — и замирают. В миллиметре. Я чувствую его дыхание — тёплое, с кофе, с чем-то мятным. Его губы — так близко, что я вижу текстуру кожи, маленький шрам в уголке, серебро кольца.

— Вера, — шепчет он, и его дыхание касается моих губ. — Если ты сейчас меня поцелуешь…

— Ты не остановишься на поцелуе, — заканчиваю я. — Ты уже говорил.

— Я предупреждаю ещё раз.

— Считай, что я предупреждена.

Я целую его.