Он отвозит меня домой. Мотоцикл останавливается у подъезда, и я слезаю, и мои ноги до сих пор не вполне мои, и я стою перед ним, и он сидит верхом, и шлем снят, и его волосы растрёпаны, и фонарь бросает тени на скулы, и кольцо в губе поблёскивает.

— Спасибо, — говорю я. — За поездку.

— В любое время.

Пауза. Я должна развернуться. Войти в подъезд. Набрать код. Подняться на четвёртый этаж. Закрыть дверь. Лечь в кровать. Одна.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Иди домой.

— Я иду.

— Ты стоишь.

Я стою. Стою и смотрю на него, и мои ноги отказываются двигаться, потому что — что, если я уйду, и утром это окажется сном? Что, если я уйду, и он не напишет? Что, если я уйду, и эта штука, которая происходит между нами, — это что-то хрупкое, что разобьётся от одной закрытой двери?

— Я… — начинаю я.

Он опускает подножку мотоцикла. Встаёт. Делает шаг ко мне. Один шаг — и расстояние между нами сокращается до минимума, и я чувствую его запах, и вижу, как расширяются его зрачки, и слышу, как он дышит — глубоко, медленно, контролируя, как будто держит что-то на привязи.

Его рука поднимается. Медленно. Я слежу за ней взглядом — как она приближается к моему лицу. Пальцы — тёплые, шершавые — касаются моей щеки. Только кончики. Только контур.

Он убирает прядь волос мне за ухо.

Всё.

Это всё, что он делает. Убирает прядь волос. Обычный, незначительный жест. Но от него — от этих кончиков пальцев на моей скуле, от его взгляда, сфокусированного на мне с лазерной точностью — моё тело реагирует так, будто он раздел меня. Жар вспыхивает на коже, мурашки бегут по рукам, по спине, по животу, и между ног — пульс, тяжёлый и настойчивый, и мне хочется податься вперёд, прижаться к нему, притянуть его лицо к своему и —

Он убирает руку.

— Иди домой, Вера, — говорит он, и его голос — хриплый. Хриплее обычного. Как будто ему тоже стоит усилий произнести эти слова.

— Почему? — вырывается у меня.

— Потому что, — он делает шаг назад. — Если ты не уйдёшь сейчас, я тебя поцелую. А если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе. А первый раз, когда я к тебе прикоснусь, — он делает паузу, и его глаза в полутьме выглядят почти чёрными, — будет не у подъезда.

Воздух кончается. Просто заканчивается. Как будто кто-то выкачал кислород из атмосферы.

— Ты очень самоуверенный, — говорю я, и мой голос — нитка, тонкая, дрожащая.

— Я очень честный. Это разные вещи.

Он садится на мотоцикл. Надевает шлем. Опускает визор — и его лицо исчезает за тёмным стеклом.

— Спокойной ночи, Вира.

— Вера.

— Спокойной ночи, Вера.

Он уезжает. Звук двигателя тает в ночи, и я стою у подъезда, и у меня дрожат руки, и горят щёки, и всё тело вибрирует — не от мотоцикла, от его слов. «Если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе». «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь, будет не у подъезда».

Я поднимаюсь на четвёртый этаж. Закрываю дверь. Сползаю по ней на пол.

Мой телефон вибрирует. Его сообщение: «Ты зашла?»

«Зашла.»

«Закрылась?»

«Да.»

«Хорошо. Спокойной ночи. Не думай обо мне слишком много, тебе ещё курсовую писать.»

Я прижимаю телефон к груди. Потолок моей однушки — тот же, скучный. Но мне уже не скучно. Мне — наоборот. Мне столько всего, что я не помещаюсь в собственное тело.

Я не буду о нём думать.

Я буду о нём думать.

Я ложусь в кровать. Закрываю глаза. Вижу его пальцы на моей щеке. Его глаза в полутьме. Его голос: «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь…»

Моя рука скользит по животу.

Не сегодня. Сегодня я просто лежу. Просто чувствую. Просто горю.