Его губы — тёплые, мягкие, с привкусом кофе и чего-то горького, и кольцо — холодное, гладкое — скользит по моей нижней губе, и я — я теряю. Всё. Теряю мысли, и слова, и фреймовую семантику, и ноги, и гравитацию.

Первую секунду он не двигается. Стоит, как будто не верит, и его губы под моими — неподвижные, тёплые, ждущие. Потом — потом он издаёт звук. Тихий, низкий, из глубины горла — не стон, не вздох, а что-то первобытное, от чего у меня подкашиваются колени, — и его руки обхватывают моё лицо. Обе ладони. Большие, горячие, с шершавыми пальцами, которые ложатся мне на скулы, на уши, и он наклоняет мою голову — чуть назад, чуть в сторону, — и берёт поцелуй. Забирает его у меня, как был мой, делает своим.

Его язык касается моей нижней губы. Не настойчиво — мягко, вопросительно, и я открываю рот, и он входит, и вкус — его вкус — заполняет мне голову, как дым, и я задыхаюсь, и хватаюсь за его футболку, комкаю ткань в кулаках.

Он целует глубоко. Жадно, но не торопливо — каждое движение его языка отточенное, целенаправленное, как будто он точно знает, что делает, знает, какое давление, какой угол, какой ритм нужен, чтобы у меня поехала крыша. Его большие пальцы поглаживают мне скулы, а остальные зарываются в волосы у висков, и от этого двойного ощущения — его рот на моём и его руки на моём лице — я издаю звук, которого от себя не ожидала. Жалкий, тонкий стон, который вибрирует между нашими губами.

Он отстраняется. На миллиметр.

— Скажи мне остановиться, — шепчет он, и его дыхание — рваное, горячее. — Скажи, и я остановлюсь. Прямо сейчас.

— Не останавливайся, — говорю я, и мой голос не принадлежит мне. Он низкий, хриплый, и в нём нет ничего от рационального человека с высшим образованием, только жажда. Голая, простая жажда.

Что-то в нём ломается. Я вижу, как это происходит — как последний барьер рушится за тёмными глазами, и он перестаёт сдерживаться.

Его руки — с моего лица вниз — по шее, по плечам, по спине, на талию. Одним движением он поднимает меня — просто подхватывает, как будто я ничего не вешу, и мои ноги инстинктивно обхватывают его бёдра, и я чувствую — сквозь мои джинсы, сквозь его — его возбуждение, горячее, твёрдое, прижатое к самому чувствительному месту, и от этого давления у меня из горла вырывается звук, который ни за что не должен вырываться в тату-студии на Маросейке.

Он несёт меня. Куда — я не знаю, я не вижу, потому что его рот снова на моём, и он целует меня так, как будто я — кислород, а он тонет, и мои руки вцепились ему в плечи, и ногти впиваются в кожу через футболку, и мне всё равно. Мне всё равно. Мне —

Моя спина упирается в стену. Прохладную, бетонную — задняя комната, его рабочее пространство, где мольберт и карандаши. Он прижимает меня к стене всем телом — тяжёлый, горячий, твёрдый — и его бёдра двигаются, едва заметно, вперёд, притираясь к моим через слои ткани, и я чувствую его, всего, каждый сантиметр.

— Марк...

Его рот уходит с моих губ — вниз, на подбородок, на шею. Он целует мне шею — не нежно, нет. Горячо, открытым ртом, с зубами, которые легко прихватывают кожу, с языком, который проходит по пульсирующей жилке, и я откидываю голову назад, бью затылком о стену, и мне больно, и мне плевать, потому что его рот на моей шее — это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Ты, — он говорит мне в шею, и вибрация его голоса проходит через кожу и рассыпается по всему телу, — такая красивая. Ты знаешь? Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?

— Что я с тобой делаю? — я задыхаюсь.

— Неделю, — он кусает меня за мочку уха. — Неделю я думаю о тебе. Каждую. Ночь. О том, какие звуки ты издаёшь. О том, как ты выгибаешься. О том, как ты — мокрая — будешь чувствоваться на моих пальцах.

Я стону. Громко. Без стыда. Его слова — как спичка, и я — сухая трава, и всё горит, всё уже горит.

Он опускает меня. Мои ноги встают на пол, но он не отпускает — держит, прижатую к стене, одна его рука на моей талии, вторая — на стене рядом с моей головой, и он нависает надо мной, и его глаза — абсолютно чёрные, зрачки съели радужку — смотрят на меня так, что мне хочется одновременно отвести взгляд и никогда не отводить.

— Я хочу тебя, — говорит он. Просто. Прямо. Без обиняков. — Прямо сейчас. Здесь. Но мне нужно знать, что ты тоже хочешь. Не «ладно», не «почему бы и нет». Хочешь.

— Я хочу, — говорю я, и мой голос срывается. — Марк. Я хочу. Я хочу уже неделю. Нет — с первого вечера. С подворотни. С чёртова окна. Я видела тебя, и я хотела быть на её месте, и я ненавижу, что хотела, и мне наплевать. Я —

Он целует меня. Жёстко, глубоко, проглатывая мои слова, и его язык — властный, горячий — проникает в мой рот, и его руки — обе — хватают мою талию и тянут на себя, вплотную, так, что между нами не остаётся ничего, ни миллиметра.

Его пальцы находят край моей футболки. Скользят под ткань. Касаются голой кожи живота — и от этого касания, от первого контакта его пальцев с моим телом, по мне проходит волна дрожи, такая сильная, что мои зубы стучат.

— Холодно? — шепчет он.

— Жарко, — шепчу я.

Он ведёт руки вверх. По рёбрам, по бокам — и каждый сантиметр, который проходят его пальцы, оставляет за собой огненный след. Большие пальцы задевают нижний край бюстгальтера — и он останавливается. Не двигается дальше. Ждёт.

Я накрываю его руки своими и двигаю вверх. На грудь. Его ладони обхватывают меня через тонкое кружево, и я чувствую, как его пальцы сжимаются — мягко, но уверенно, — и как большие пальцы находят соски, уже твёрдые, уже болезненно чувствительные, и обводят их через ткань.

— Чёрт, — выдыхает он мне в рот. — Вера…

— Сними, — говорю я. — Футболку. Сними.

Он хватает мою футболку и стягивает через голову — одним движением, и холодный воздух студии касается разгорячённой кожи, и я стою перед ним в бюстгальтере — чёрном, кружевном, и не том, который я надеваю каждый день, а том, который надела сегодня специально, зная, чувствуя, что сегодня —

Он смотрит. Долгую секунду он просто смотрит — на мои плечи, на ключицы, на грудь, поднимающуюся и опускающуюся быстро, слишком быстро. Его взгляд — физический. Я чувствую его, как прикосновение. Как жар.

— Боже, — говорит он тихо. — Ты ещё красивее, чем я нарисовал.

Он наклоняется. Его губы касаются моей ключицы — того самого места, которое он нарисовал с татуировкой. Медленный, открытый поцелуй, от которого у меня подгибаются колени. Потом — ниже. По краю бюстгальтера. Его дыхание — горячее, влажное — обжигает кожу над чашкой, и я хватаюсь за его голову, зарываюсь пальцами в тёмные волосы.

Он ведёт руку мне за спину. Щелчок — застёжка расстёгнулась, и бюстгальтер соскальзывает по рукам, и я стою перед ним — голая до пояса, и воздух студии холодит соски, и мне хочется прикрыться, инстинктивно, потому что свет лампы падает прямо на меня, и я — я не идеальная, у меня маленькая грудь и родинка под левой, и —

Он перехватывает мои руки. Мягко, но твёрдо. Отводит от тела.

— Нет, — говорит он. — Не прячься. Дай мне посмотреть.

И смотрит. Его взгляд — медленный, тяжёлый, физически ощутимый — проходит по мне, как ладонь. По горлу. По ключицам. По груди. По соскам, которые сжимаются ещё сильнее под его взглядом, и это почти больно, и я закусываю губу.

— Идеальная, — говорит он. Не шёпотом — вслух, полным голосом, как факт. — Абсолютно идеальная.

Потом его рот — на моей груди. Горячий, влажный, открытый — он целует кожу вокруг соска, обводя его языком, не касаясь, дразня, и я выгибаюсь, толкаюсь ему навстречу, и мои пальцы в его волосах сжимаются, тянут, и он тихо рычит мне в кожу — низкий вибрирующий звук, от которого у меня скручивается всё внизу живота.

— Марк, — мой голос звучит умоляюще. Я не узнаю его. Я не узнаю себя. — Пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — он поднимает глаза, не отрываясь от моей кожи. Его рот — в сантиметре от соска. Его дыхание — горячее, влажное — касается набухшей чувствительной кожи. — Скажи мне.

— Прикоснись.

— Я прикасаюсь.

— Ты — дразнишь.

— Это тоже прикосновение, — он улыбается, и его улыбка — против моей кожи — это самое эротичное, что я когда-либо чувствовала. — Скажи точнее. Ты же лингвист. Ты умеешь формулировать.

Я зажмуриваюсь. Жар заливает мне лицо — щёки, уши, шею. Он хочет, чтобы я сказала. Вслух. Словами.

— Я хочу твой язык на своем соске, — шепчу я, и голос ломается на последнем слове.

Звук, который он издаёт — глубокий, утробный, похожий на стон, — я чувствую вибрацией на коже. Его губы смыкаются вокруг моего соска — горячо, влажно, тесно — и он всасывает, и язык проходит по затвердевшей верхушке, и кольцо — холодное серебро на горячей чувствительной коже — прокатывается, и я вскрикиваю, и мои бёдра дёргаются вперёд, ищут контакт.

Он даёт мне контакт. Вжимает бедро между моих ног — твёрдое, мускулистое — и я опускаюсь на него, и давление приходится точно туда, куда нужно, и я — через джинсы, через бельё — чувствую, как мокро между ног, и мне стыдно, и мне наплевать на стыд.

Его рот переходит на вторую грудь. Тот же рисунок: обводит языком, дразнит, дышит горячим — и потом берёт, всасывает, и кольцо прокатывается снова, и я двигаю бёдрами — вперёд, назад — по его бедру, и ритм этих движений — медленный, тягучий, отчаянный — я бы в жизни не поверила, что способна так двигаться, так открыто, так бессовестно, но его рот на моей груди лишает меня всякого стыда.

— Ты трёшься об меня, — говорит он, отрываясь. Его голос — разрушенный, хриплый, и его зрачки — два чёрных озера. — Ты это понимаешь?

— Да, — выдыхаю я.

— Тебе хорошо?

— Да.

— Хочешь лучше?

Я открываю глаза. Смотрю на него. Его лицо — в тёплом свете лампы — раскрасневшееся, с блестящими от слюны губами, с потемневшими глазами, и он прекрасен, он невыносимо прекрасен, и я хочу его так сильно, что это физически больно.

— Да.

Его рука опускается. По моему животу — медленно, каждый палец отдельно, как будто он считает мои рёбра, запоминает изгибы. Подушечки пальцев проходят по пупку, по нижней части живота, где кожа мягкая и чувствительная, и мышцы сокращаются под его прикосновением, и я втягиваю воздух сквозь зубы.

Его пальцы касаются пуговицы моих джинсов. Останавливаются.

— Да? — спрашивает он.

— Да. Да. Господи, да.

Щелчок пуговицы. Звук молнии. Его рука скользит внутрь — поверх белья — и его пальцы ложатся на меня, и он чувствует — я знаю, что чувствует — как я мокра, как ткань промокла насквозь.

Он замирает.

— Господи, — говорит он тихо, и в его голосе — благоговение. Настоящее, неподдельное. — Вера. Это всё — для меня?

— Для фреймовой семантики, — говорю я, и он смеётся — коротко, хрипло, — и целует меня, и его пальцы начинают двигаться.

Через ткань. Медленно. Он поглаживает — вверх, вниз — длинными, ленивыми движениями, от которых я хватаю ртом воздух. Подушечки пальцев находят клитор — набухший, пульсирующий — и обводят его кругами, и давления слишком мало, и ткань — мокрая, скользкая — создаёт трение, которое сводит с ума.

— Больше, — говорю я.

— Больше — чего?

— Марк, — моё терпение — тонкое, рваное. — Ты знаешь чего.

— Я хочу, чтобы ты сказала.

— Пальцы. Внутрь. Без белья. Пожалуйста.

Его дыхание сбивается. Я слышу — отчётливо — как он сглатывает. И потом его рука ныряет под резинку трусов, и его пальцы — тёплые, чуть шершавые, с мозолями от машинки — касаются голой кожи, и я —

У меня подкашиваются ноги. По-настоящему. Он ловит меня — второй рукой за талию, прижимая к стене — и его пальцы, внизу, скользят по мне, раздвигая складки, проходя сквозь влагу, и я такая мокрая, что его пальцы скользят без малейшего сопротивления. Он трогает меня — подушечками, нежно, изучающе — проходит от клитора вниз, к входу, обводит его, и я сжимаюсь, и он чувствует это сжатие.

— Ты такая тесная, — шепчет он мне в ухо, и от его голоса — от одного его голоса — меня простреливает разрядом от макушки до пяток. — Такая мокрая. Такая горячая. Я хочу почувствовать тебя изнутри. Можно?

— Можно. Можно. Да.

Он вводит палец. Один. Медленно, осторожно — и мои внутренние стенки обхватывают его, горячие, пульсирующие, и он — я чувствую — замирает внутри меня, как будто запоминая ощущение.

— Боже, Вера, — его голос ломается. — Ты чувствуешь, как ты меня сжимаешь?

Я не могу говорить. Я могу только кивать, и стонать, и двигать бёдрами навстречу его руке.

Он начинает двигаться. Медленно — внутрь, наружу. Его палец — длинный, и он достаёт глубоко, и на каждом входе подушечка проходит по передней стенке, по тому самому месту, от которого у меня перед глазами вспыхивают белые пятна.

— Ещё один, — прошу я.

Второй палец. Растяжение — сладкое, острое, на грани. Два пальца внутри меня, и его большой палец ложится на клитор, и он начинает — одновременно — двигать пальцами внутри и кружить большим снаружи, и ритм — медленный, неумолимый — разбирает меня на части.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я открываю глаза. Его лицо — близко, так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую крапинку в тёмной радужке, каждый блик на кольце в губе. Он смотрит на меня так, как рисовал — внимательно, жадно, запоминая.

— Я хочу видеть, — говорит он. — Как ты кончишь. Я хочу видеть твоё лицо. Не закрывай глаза.

Его пальцы ускоряются. Глубже. Жёстче. Его большой палец давит на клитор — точно, настойчиво — и внутри меня нарастает что-то огромное, тяжёлое, раскалённое, и мои стенки сжимаются вокруг его пальцев, и я хватаюсь за его плечи, и мои ногти впиваются, и он шипит от боли, но не останавливается.

— Давай, — шепчет он. — Давай, Вера. Кончи для меня. Я хочу это почувствовать. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься на моих пальцах.

И я — кончаю. Не тихо, не деликатно — громко, со стоном, который рвётся из горла, и всё тело скручивается, и внутренние мышцы сжимаются на его пальцах — раз, два, три, пульсирующими волнами — и я не закрываю глаза, я смотрю на него, и он смотрит на меня, и его глаза — тёмные, ошеломлённые, голодные — это последнее, что я вижу перед тем, как мир белеет по краям.

Он не убирает руку. Держит меня — пальцы внутри, ладонь снаружи — пока судороги не стихают. Пока моё дыхание не выравнивается. Пока я не перестаю дрожать.

Потом — медленно, осторожно — выходит. Я чувствую пустоту — мгновенную, обжигающую.

Он подносит пальцы к губам. Два пальца, блестящие от меня. Смотрит мне в глаза. И — медленно, не разрывая зрительного контакта — берёт их в рот.

У меня перехватывает дыхание.

Он закрывает глаза. Втягивает щёки. И издаёт тихий, почти мурлыкающий звук — как будто пробует что-то невероятно вкусное.

— Ты, — говорит он, открывая глаза, — на вкус как то, от чего невозможно отказаться.

Я целую его. Жёстко, глубоко, чувствуя на его языке собственный вкус — солоноватый, мускусный, интимный, — и от этого у меня снова скручивается внизу живота, потому что оргазм не утолил голод, он только распалил его.

Я тяну его футболку вверх. Он помогает — стягивает через голову, и я впервые вижу его торс целиком, и у меня пересыхает во рту. Татуировки — не только руки. На рёбрах — огромная хризантема, чёрно-серая, с тенями. На груди — надпись, которую я не успеваю прочитать, потому что мои руки уже на нём, на горячей коже поверх твёрдых мышц, и я веду ладонями по его животу, по дорожке тёмных волос, которая уходит вниз.

— Вера, — его голос — предупреждение. — Подожди.

— Не хочу ждать.

— Не здесь. Не в студии. — Он хватает мои руки. Целует костяшки. — У меня квартира. Десять минут на мотоцикле. Я хочу тебя — в кровати. Нормально. С пространством. Со временем. Не у стены.

Я смотрю на него. Его грудь ходит ходуном. Джинсы — натянутые, и я вижу его возбуждение, явное, недвусмысленное, и мне хочется опустить руку, обхватить его, почувствовать.

— Десять минут, — говорю я.

— Десять минут.

— Это будут самые длинные десять минут в моей жизни.

Я надеваю футболку. Он — свою. Мы выходим из студии. Ночной воздух — прохладный после жара внутри — обжигает разгорячённую кожу. Мотоцикл ждёт у тротуара.

Я сажусь позади него. Обхватываю руками. Прижимаюсь — и на этот раз не притворяюсь, что это ради безопасности. Прижимаюсь грудью к его спине, бёдрами к его бёдрам, и утыкаюсь лицом в его шею, в тёплую кожу над воротом куртки, и вдыхаю, и его запах — пот, кожа, бензин, что-то пряное — это самый лучший запах на планете.

— Держись, — говорит он. — Крепко.

Мотоцикл срывается с места. Город — золотые полосы света. Ветер. Вибрация. Его тело в моих руках.

Десять минут. Самые длинные десять минут в моей жизни.

И самые горячие — впереди.