В субботу он пишет: «Свободна вечером?»

Я свободна. У меня нет планов. У меня есть недописанная курсовая, стирка и серия подкаста про серийных убийц, и ни один из этих пунктов не сравнится с тем, что предлагает он, что бы он ни предложил.

«Зависит от того, что ты предложишь», — пишу я, потому что мне нужно хотя бы делать вид, что я контролирую ситуацию.

«Прокачу. На мотоцикле. Покажу Москву ночью.»

Я перечитываю. Мотоцикл. Его мотоцикл. Тот самый чёрный, хищный, рядом с которым он стоял, когда — нет. Не думать об этом.

«Мотоцикл. Это значит, мне нужно к тебе прижиматься?»

«Это значит, тебе нужно за меня держаться. Разница принципиальная.»

«И в чём она?»

«Прижимаются — чтобы быть ближе. Держатся — чтобы не упасть. Мотивация другая.»

«А если мотивация совпадает?»

Я отправляю это раньше, чем успеваю подумать. Перечитываю. О боже. Это самая прямая вещь, которую я ему когда-либо писала. Это практически признание. Это —

Его ответ приходит через четыре секунды: «Тогда держись крепче.»

Он подъезжает к моему дому в восемь. Я слышу рёв двигателя из окна. Выглядываю: чёрный мотоцикл под фонарём, он верхом, шлем на руле. Увидев, что я смотрю, поднимает руку.

Я надела джинсы, ботинки на плоской подошве, кожаную куртку, которую одолжила у Маши (моя собственная — тонкий тренч, который на мотоцикле выглядел бы нелепо), и потратила сорок минут на макияж, который выглядит так, будто я не потратила ни минуты. Волосы в низком хвосте. Серёжки сняла — он написал «никаких болтающихся украшений».

Спускаюсь. Выхожу. Он сидит на мотоцикле — расслабленно, одна нога на земле, вторая на подножке — и смотрит, как я иду к нему, и его взгляд проходит по мне медленно, от ботинок до макушки, и останавливается на лице.

— Привет, Вира, — говорит он.

— Вера.

— Ты красивая.

Он говорит это так же просто и прямо, как говорит всё остальное. Без придыхания, без подвоха. «Ты красивая». И от этой простоты у меня сжимается всё внутри.

— Спасибо, — говорю я и ненавижу, как тихо звучит мой голос. — Ты тоже… нормально выглядишь.

Он хмыкает. Протягивает мне шлем — второй, чистый, новый, с прозрачным визором.

— Ты купил мне шлем? — спрашиваю я.

— Нет. Он всегда с собой. Для пассажиров.

— Для «пассажиров» в множественном числе?

— Для пассажиров в целом. На мотоцикле иногда нужно кого-то подвезти. Маму, друга, лингвиста.

— Мне перечислили в порядке убывания важности?

— В порядке убывания предсказуемости, — он улыбается. — Маму я знаю с рождения, друзей — десять лет, тебя — неделю. Ты самый непредсказуемый элемент.

— Это комплимент?

— Это констатация. Надевай.

Я надеваю шлем. Он встаёт, подходит, поправляет ремешок под моим подбородком — его пальцы касаются моей шеи, лёгкое, мимолётное прикосновение, и я перестаю дышать, и он — я вижу — замечает это, и уголок его рта дёргается.

— Дыши, Вера, — говорит он тихо.

— Я дышу.

— Ты не дышишь. Ты замерла, как кролик перед фарами.

— Может, мне просто холодно.

— В мае? При двадцати градусах?

— Я мерзлячка.

— Ты врунья, — говорит он мягко. — Залезай.

Я сажусь позади него. Мотоцикл чуть проседает под моим весом, и сидение — узкое, кожаное, тёплое от его тела — заставляет меня подвинуться ближе, и вот мои бёдра прижаты к его бёдрам, и мои колени — к его бокам, и между моим телом и его спиной — два слоя кожи и ничего больше.

— Руки, — командует он.

Я кладу руки ему на плечи.

— Ниже. На талию. Или живот. Плечи — ненадёжно.

Я опускаю руки. Обхватываю его за талию. Мои ладони ложатся на его живот — плоский, твёрдый, и даже через куртку я чувствую тепло и напряжение мышц, и мне хочется расплющить ладони, раскрыть пальцы, прижаться крепче. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не сделать этого.

— Готова? — спрашивает он.

— Готова.

Он заводит двигатель. Вибрация проходит через всё тело — от сидения вверх, через бёдра, живот, грудь, — и это ощущение — мощное, низкочастотное, непрерывное гудение — делает что-то с моим телом, что-то неприличное и неожиданное. Вибрация между ног, и я сижу верхом на кожаном сидении, прижавшись к его спине, и меня трясёт, и мне жарко, и мне нужно думать о фреймовой семантике, потому что если я буду думать о чём-нибудь другом, я —

Он трогается.

Город рушится на меня. Ветер, свет, скорость — всё одновременно. Мы несёмся по Садовому — огни фонарей сливаются в золотые полосы, рекламные вывески вспыхивают и гаснут, и Москва с мотоцикла — это совершенно другой город, нервный, живой, летящий навстречу, как поезд.

Я инстинктивно прижимаюсь к нему крепче. Его спина — широкая, тёплая, надёжная стена. Он чуть наклоняется в поворот, и я наклоняюсь вместе с ним, и это движение — синхронное, текучее, как танец — рождает в животе что-то острое и сладкое.

Мы проезжаем мимо Кремля. Мимо набережной, где Москва-река блестит, как разлитая нефть. Мимо Парка Горького, мимо Воробьёвых гор, где город раскладывается внизу, как горсть рассыпанных драгоценностей. Ветер ревёт в ушах, и мотор ревёт подо мной, и я не слышу ничего, кроме этого двойного гула — и собственного сердца.

Он останавливается на смотровой. Глушит двигатель. Тишина обрушивается, как обвал.

Я не размыкаю руки. Мои ладони всё ещё на его животе, пальцы всё ещё сжаты. Я прижата к его спине, и моё сердце колотится так, что он должен чувствовать его через куртку.

— Вера, — говорит он тихо. — Мы приехали.

— Я знаю.

— Ты можешь отпустить.

— Я знаю.

Пауза. Я слышу его дыхание — чуть ускоренное. Или мне кажется.

— Ты не отпускаешь, — говорит он, и в его голосе — что-то новое. Что-то напряжённое. Натянутое. Струна, которую тронули.

— Мне нужна секунда, — говорю я. — Адреналин.

— Конечно. Адреналин.

Я отпускаю. Слезаю с мотоцикла. Ноги — ватные. Руки — гудящие. Между ног — горячо и влажно, и я не знаю, это от вибрации двигателя, или от его близости, или от всего вместе.

Он снимает шлем. Я снимаю свой. Мы стоим на смотровой, и Москва горит внизу, и между нами — полметра и миллион вольт.

— Ну, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Как тебе?

— Адреналин, — повторяю я.

— Ты пятый раз за вечер объясняешь свои реакции нейрохимией. Может, просто признаешь, что тебе понравилось?

— Мне понравилось, — говорю я. И добавляю, прежде чем успеваю себя остановить: — Ты.

Он замирает. На долю секунды — но я вижу. Что-то меняется в его лице: ухмылка уходит, и под ней — что-то настоящее, открытое, почти уязвимое. Это длится мгновение. Потом он возвращается.

— Осторожнее, Вира, — говорит он тихо. — Такими словами можно вызвать химическую реакцию.

Мы стоим на смотровой и смотрим на город. Его рука — рядом с моей на перилах. Не касается. Почти касается. Расстояние — миллиметр. Я чувствую тепло его кожи, не касаясь, и это хуже, чем любое прикосновение. Это — обещание.

Я не сдвигаю руку. Он — тоже.