Он оказался прав. Ненавижу.

Два часа сорок семь ночи, и я лежу в темноте, и потолок моей комнаты в съёмной однушке на Бауманской — это самая скучная вещь во вселенной, но я пялюсь на него, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу одно и то же. Его запрокинутая голова. Рука в перчатке. Кадык. Тёмная дорожка волос под пупком. «Села — дала», произнесённое этим голосом, на этом расстоянии. Кольцо в губе, которое он трогает языком.

Я переворачиваюсь на живот. Потом на спину. Потом на бок. Одеяло слишком горячее, я скидываю его, потом мёрзну, натягиваю обратно. Телефон лежит на тумбочке, и экран погашен, и я знаю, что в списке контактов есть номер без имени, и я знаю, что я не буду писать, потому что я разумный человек с высшим образованием (почти), и я не буду писать незнакомому мужчине в три часа ночи, потому что у меня мурашки от воспоминания о том, как он сказал «ты захочешь продолжить этот разговор».

Не буду.

Я лежу и думаю о его руках. О татуировках — как они двигались, когда он жестикулировал, когда поднимал стакан, когда проводил по волосам. Я думаю о том, как эти руки выглядели бы… в других обстоятельствах. На другой поверхности. Например, на бедре. Например, на моём бедре. Большая, тёплая ладонь с серебряными кольцами, раздвигающая —

Я резко сажусь в кровати.

Нет. Стоп. Это — дофамин. Адреналин. Новизна. Незнакомец в кожаной куртке, который говорит правильные вещи неправильным голосом, и мой мозг, который устал от фреймовой семантики и Андрея-в-ухо и выдаёт мне эту фантазию как компенсацию. Эволюционный механизм. Ничего личного.

Но тепло внизу живота — очень даже личное. Оно разлилось, пока я думала о его руках, тягучее, пульсирующее, и бельё чуть влажное, и если я честна с собой — а в три часа ночи, в темноте, кому врать — я возбуждена. Сильно. От воспоминания, от фантазии, от того, что он сказал «ты покрасневшая до ушей, невозможная, раздражающая девушка, которая подглядывала за мной и делает вид, что ей безразлично».

Я опускаю руку вниз. Не до конца — кладу на живот, на голую кожу между краем майки и резинкой трусов. Кожа горячая. Пальцы — прохладные. От контраста по телу проходит дрожь.

Я думаю: если бы это была его рука. Если бы он лежал рядом, сзади, и его дыхание обжигало бы мне шею, и его пальцы — шершавые, с мозолями от машинки — скользнули бы по животу, вниз, медленно, невыносимо медленно. И он бы сказал что-нибудь — этим голосом, низким, хриплым, прямо мне в ухо — он бы сказал: «Ты думала обо мне, да?»

Я бы соврала. Конечно, соврала бы.

А он бы засмеялся — тихо, вибрацией у моей шеи — и его пальцы скользнули бы ниже, под резинку, и он бы почувствовал, какая я мокрая, и засмеялся бы снова, и сказал: «Врунья».

Моя рука скользит ниже. Кончики пальцев проходят по краю белья. Я закрываю глаза.

В моей голове он не торопится. Он гладит меня через ткань — долго, дразняще, обводя пальцами контуры, не давая достаточно давления, и я в этой фантазии извиваюсь, и пытаюсь прижаться ближе, и он — держит — меня — крепко — одной рукой поперёк живота, не давая двигаться.

«Скажи, чего хочешь», — говорит он.

Моя рука проскальзывает под резинку. Пальцы касаются горячей, влажной кожи, и я втягиваю воздух сквозь зубы. Я мокрая — очень, неприлично, и от первого прикосновения к набухшему клитору по телу проходит электрический разряд.

Я представляю его пальцы. Длинные. С кольцами, которые он снял — или не снял, и холод серебра среди жара, и я двигаю рукой, сначала медленно, кругами, как это делал бы он — потому что он не торопился бы, нет, он бы растягивал это, наблюдал, слушал каждый мой вздох, каждый стон.

«Ты такая мокрая», — говорит он в моей голове. — «Это всё от того, что ты видела в окно? Или от того, что я здесь?»

Я кусаю губу. Пальцы двигаются быстрее. Я чувствую, как всё тело натягивается, как струна, как живот поджимается, как бёдра подаются навстречу собственной руке.

«Или от того и другого?» — шепчет он. — «Ты представляла, что это твой рот, Вера?»

И вот от этой мысли — от его голоса, произносящего моё имя, от образа, который вспыхивает в голове: я на коленях перед ним, его рука в моих волосах, мягкая, придерживающая — я кончаю. Быстро, резко, почти болезненно, тело скручивается, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не застонать, и волна проходит через меня от низа живота до кончиков пальцев на ногах, и я дрожу, и дрожу, и дрожу.

Потом — тишина. Темнота. Моё дыхание. Стук сердца.

Я убираю руку. Вытираю о простыню. Смотрю в потолок.

Я только что кончила, думая о мужчине, которого знаю сорок минут, чьего номера телефона у меня даже нет — вернее, есть, но я не должна была его сохранять, — и единственное, что я знаю о нём достоверно, это то, что он ездит на чёрном мотоцикле, бьёт тату и позволяет незнакомым девушкам делать ему минет в подворотне, потому что «села — дала».

Я роюсь в тумбочке, нахожу телефон, открываю контакты. Номер без имени. Пишу имя: «НЕ ПИСАТЬ». Откладываю телефон.

Две минуты спустя поднимаю его снова.

Стираю «НЕ ПИСАТЬ». Пишу: «Марк (дорожные работы)».

Четырнадцать минут спустя открываю сообщения. Набираю: «Ты был прав. Я не могу уснуть.» Перечитываю. Стираю. Набираю: «Привет, это Вера из кафе.» Перечитываю. Стираю. Набираю: «У фреймовой семантики нет шансов.» Перечитываю. Стираю.

Откладываю телефон.

Засыпаю.

В 3:22 утра мне приходит сообщение. Я вижу его утром, когда просыпаюсь с опухшими глазами и смятой простынёй. Номер незнакомый. Нет — знакомый. «Марк (дорожные работы)».

«Не могу уснуть. Думаю о том, как лингвист покраснела до ушей от слова "дала". Это, наверное, что-то семантическое.»

Я перечитываю три раза.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

Я не отвечаю. Но я улыбаюсь — широко, в подушку, так, что болят щёки, — и мне двадцать три года, и я улыбаюсь в подушку от сообщения мужчины, который даже не знает мой номер.

Или — стоп. Откуда у него мой номер?

Я открываю сообщение заново. Читаю. Перечитываю. Набираю: «Откуда у тебя мой номер?»

Отправляю. Сердце колотится.

Ответ приходит через тридцать секунд. Он не спит. В 7:14 утра субботы.

«Ты набрала мой номер вчера и позвонила, чтобы проверить. У тебя был пропущенный.»

Я вспоминаю. Точно — я позвонила на секунду, чтобы убедиться, что он не продиктовал фейковый. Это было автоматическое — я всегда так делаю. Но это значит, что у него есть мой номер. С вечера. И он написал мне в три часа ночи.

Он тоже не мог уснуть.

Я набираю: «Ты написал мне в 3 ночи. Это серийно-подворотничное поведение.»

Ответ: «Подворотнично-маньячное, если точнее. Мы договорились на это название.»

Я улыбаюсь. Стираю улыбку. Она возвращается.

«Я всё ещё не хочу продолжать разговор», — пишу я.

«Ты его уже продолжаешь.»

Я откладываю телефон. Переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок. Мне нужно встать, принять душ, сварить кофе, дописать курсовую. У меня есть план. У меня есть расписание. У меня есть дисциплина.

Телефон вибрирует.

«Кстати, фреймовая семантика — это Филлмор, 1982? Или ты работаешь с более поздними версиями?»

Я сажусь в кровати.

— Что за…

Он знает про Филлмора. Он знает про фреймовую семантику. Он — татуировщик с мотоциклом и латынью на запястье — знает дату публикации основополагающей работы по фреймовой семантике.

Я набираю: «Откуда ты знаешь про Филлмора?»

«Я читаю книги, Вера. Иногда даже без картинок.»

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос. Моя соседка через стену — Людмила Петровна, шестьдесят четыре года, три кота — стучит, если я шумлю раньше девяти.

«Серьёзно», — пишу я.

«Серьёзно: у меня был период когнитивной лингвистики. Между периодом экзистенциализма и периодом, когда я смотрел все фильмы Тарковского подряд.»

«Ты смотрел Тарковского?»

«Сталкер, Солярис, Зеркало, Ностальгия. При Жертвоприношении уснул, но мне было девятнадцать и я был пьяный, так что не считается.»

Я смотрю на экран. Мои пальцы зависают над клавиатурой.

Проблема вот в чём: он должен быть простым. Он должен вписываться в категорию — «красивый байкер, который получает минеты в подворотнях и флиртует с незнакомками в кафе». Это понятная категория. Я знаю, как к ней относиться: с лёгким презрением, с физическим влечением, которое можно списать на химию, и с твёрдым решением не ввязываться.

Но он знает Филлмора. И смотрел Тарковского. И написал мне в три часа ночи не «ты горячая, давай встретимся», а шутку про семантику.

И я не знаю, что делать с человеком, который не помещается в категорию.