— Окей, — говорю я, принимая тот факт, что моя курсовая не продвинется ни на символ, пока он здесь. — Расскажи мне что-нибудь о себе, раз уж ты конфисковал мой вечер.

— Конфисковал, — он хмыкает. — Хорошее слово. Ладно. Что хочешь знать?

— Ты байкер? В смысле — это основное занятие?

— Нет. Мотоцикл — это транспорт. Основное занятие — тату.

— Ты татуировщик.

— Нет, я татуировщик-виртуоз. Просто «татуировщик» — это тот, кто набивает иероглифы, означающие «суп из курицы», подросткам на лопатки. Я — художник.

Он говорит это с такой нарочитой серьёзностью, что на секунду я почти ведусь, а потом вижу, как дрогнул уголок его губ, и понимаю.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но я реально тату-мастер. Есть своя студия. Хочешь — покажу работы.

— Я в порядке, спасибо.

— Ты же лингвист. Тебе не интересно, как визуальный язык работает на коже?

— Ты сейчас пытаешься заинтересовать меня через мою академическую специализацию?

— А работает?

Да. Работает. Но я скорее съем свою курсовую, чем скажу ему это.

— Нет.

— Врёшь, — говорит он тихо и смотрит мне прямо в глаза, и мне кажется, что он видит каждую мою мысль. Каждую. Включая те, которые я прячу даже от себя. Включая ту, где я думаю о том, что его руки, с этими татуировками, с этими длинными пальцами, выглядели бы очень хорошо на моей коже.

Я сглатываю.

— У тебя, — говорю я, чтобы сменить тему, сменить что угодно, чтобы он перестал так на меня смотреть, — у тебя на запястье что-то написано. Что?

Он поворачивает руку ладонью вверх. Запястье с внутренней стороны — нежная кожа, голубоватые вены, и поверх — готическим шрифтом, мелко: «memento vivere».

— «Помни, что нужно жить», — перевожу я.

— Вот, — говорит он. — Видишь, нам есть о чём поговорить. Ты знаешь латынь.

— Это знают все, кто хоть раз гуглил тату-надписи.

Он смеётся. Настоящий смех, не хмыканье и не ухмылка, а полноценный, открытый, и он запрокидывает голову, и я вижу его горло — длинное, с кадыком, с краем татуировки, выглядывающим из-под ворота, — и вспоминаю, как это горло выглядело двадцать минут назад, когда он запрокидывал голову по другой причине, и жар снова ударяет мне в низ живота, неожиданный и тяжёлый.

Стоп. Хватит.

— Ладно, — я глубоко вдыхаю. — Ты — тату-мастер с мотоциклом и латынью на запястье. Профиль из сериала.

— Какого сериала?

— Такого, где всех красивых убивают в финале сезона.

— Ты назвала меня красивым.

Нет. Нет, я — я не — я имела в виду —

— Я имела в виду «типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — говорю я, и даже для меня это звучит чудовищно.

— «Типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — медленно повторяет он. — Боже, Вера. Ты так разговариваешь, когда нервничаешь?

— Я не нервничаю.

— Ты переходишь на академический язык каждый раз, когда я тебя смущаю. Это прелестно.

— Не называй меня «прелестной».

— Почему?

— Потому что мы не в романе Джейн Остин.

— Хорошо. Ты не прелестная. Ты — невозможная, раздражающая, покрасневшая до ушей девушка, которая подглядывала за мной в окно и теперь делает вид, что я ей безразличен.

Тишина.

Я не могу дышать. Не потому что он сказал что-то ужасное, а потому что он прочитал меня — целиком, как открытую книгу, и озвучил то, что я так старательно прятала. Я не безразлична к нему. Это написано на мне так же ясно, как «Вира» на стакане, и он видит, и ему — нравится это видеть.

— Ладно, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хочу. — Допустим, я не безразлична. Это ничего не значит. Ты объективно… — я обвожу его жестом, — …вот это вот всё. Это химическая реакция. Физиология. Не более того.

— Химическая реакция, — он кивает с видом профессора, которому представили дипломную работу. — Дофамин?

— Дофамин, — подтверждаю я. — И, возможно, адреналин. Из-за ситуации. Новизна, непредсказуемость, лёгкий элемент угрозы —

— Угрозы? — его голос становится мягче, ниже. — Я тебе угрожаю?

— Нет. Я имею в виду… биологически. Ты — незнакомый мужчина крупнее меня, с определённой эстетикой, которая ассоциируется с опасностью. Мозг реагирует.

— И только мозг? — он чуть наклоняет голову, и его взгляд скользит по мне — не по телу, нет, скорее по лицу, по рукам, по тому, как я сижу, зажатая и напряжённая, со скрещенными руками и поджатыми ногами, — и мне кажется, что он видит каждое моё сжатое бедро и каждый участок кожи, покрытый мурашками.

— Только мозг, — говорю я и вру так отчаянно, что мне хочется аплодировать самой себе.

— Ладно, — он откидывается назад, и расстояние между нами увеличивается, и я могу снова дышать, и одновременно хочу, чтобы он наклонился обратно. — Я уважаю науку. Химическая реакция. Так и запишем.

Он допивает кофе. Ставит стакан. Смотрит на часы — у него нет часов. Смотрит на телефон. Встаёт.

— Мне пора, — говорит он. — Вера-не-Вира. Удачи с фреймовой семантикой.

Он надевает куртку — одним движением, кожа обхватывает плечи — и я думаю: вот и всё. Он уходит. Маленький, безумный эпизод моего пятничного вечера закончен. Человек, который появился из подворотни, из оргазма и бензинового запаха, уйдёт обратно в свою жизнь, полную мотоциклов, татуировок и девушек, которые делают ему минеты по первому правилу, а я останусь здесь, с «оапроарпоар» и остывшим латте, и всё вернётся в норму.

Он делает два шага к двери. Потом останавливается. Оборачивается.

— Эй, Вера.

— Что?

— Ты дашь мне свой номер?

— Зачем?

Он ухмыляется. Эта ухмылка — не широкая, не дерзкая, просто чуть приподнятый уголок рта и взгляд из-под полуопущенных ресниц — и она бьёт мне куда-то под рёбра, в мягкое, незащищённое место.

— Затем, что ты захочешь продолжить этот разговор. Может, не сегодня. Может, завтра ночью, когда не сможешь уснуть, потому что будешь думать о том, что видела в окно.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Ты невероятно самоуверенный.

— Я невероятно правый. Это разные вещи.

— Мне не нужен твой номер.

— Я спросил, дашь ли ты мне свой.

— Нет.

— Ладно.

Он поворачивается и идёт к двери. Спокойно. Без разочарования, без «ну давай, подумай», без манипуляций. Просто принимает. Просто уходит.

И именно это — то, как легко он отпускает — заставляет меня сказать:

— Подожди.

Он останавливается. Не оборачивается сразу — медлит, на одну секунду, и я почти слышу его ухмылку, прежде чем он поворачивается.

— Да?

— Дай мне свой. Если я захочу — напишу. Если нет — нет.

— Контроль в твоих руках, — он кивает. — Мне нравится.

Он диктует номер. Я набиваю его в телефон, и мои пальцы чуть дрожат, и я надеюсь, что он этого не видит.

— Я не буду писать, — говорю я.

— Конечно, не будешь, — говорит он так, как будто мы оба знаем, что я вру.

И уходит. Колокольчик на двери звякает. Через окно я вижу, как он надевает шлем, садится на мотоцикл — одно текучее, хищное движение — и заводит двигатель. Рёв разрезает вечернюю тишину. Он выруливает на дорогу и исчезает в потоке красных задних фонарей.

Я сижу. Смотрю на пустую улицу. На телефон. На номер без имени в списке контактов.

Записываю: «Не писать. Химическая реакция. Дофамин. Удалить.»