Его улыбка, когда он видит мою, — как зажигалка. Короткий щелчок — и вспыхивает. Не широкая, не слащавая. Одна сторона рта поднимается выше другой, и кольцо в губе натягивает кожу, и в этом есть что-то невыносимо… я не могу подобрать слово. Нечестно. Вот. В этом есть что-то невыносимо нечестное.

— Так что, — говорю я, и мой голос звучит ровно, несмотря на то, что мой пульс решил поучаствовать в гонке. — Ты всегда вот так подсаживаешься к незнакомым девушкам?

— Только к тем, которые пишут «оапроарпоар» в курсовых. Это мой критерий отбора.

— Весьма специфический.

— Я специфический парень.

Он говорит это без тени самодовольства — просто констатирует факт. Как «небо голубое» или «земля вращается вокруг солнца». Я специфический парень. И я чувствую, что это правда, и это бесит, потому что он не должен быть настолько… таким. Не после того, что я видела десять минут назад.

И вот тут — может быть, потому что я злюсь на себя за то, что улыбнулась, или потому что мне нужно напомнить себе, кто он такой и что он только что делал, — я говорю, возможно, самую глупую вещь, которую могла сказать.

— Впечатляющий подход. — Я скрещиваю руки на груди. — Тебе только что девушка отсосала в подворотне, а ты уже подкатываешь к следующей.

Тишина.

Я слышу, как за стойкой бариста взбивает молоко. Слышу приглушённую музыку из динамиков — что-то инди, с гитарой и женским голосом. Слышу, как стучит моё сердце — в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Я не могу поверить, что сказала это вслух. Я не могу поверить, что эти слова вышли из моего рта. Из моего рта, который, по идее, принадлежит взрослой, разумной, почти-лингвисту.

Я чувствую, как краска заливает мне шею, щёки, уши — горячая, мгновенная волна.

И я жду — жду, что он смутится, или рассердится, или встанет и уйдёт, или — я не знаю, что я жду. Чего угодно.

Он не делает ничего из этого.

Он смотрит на меня — ровно, спокойно, с этим полуприщуром, от которого кажется, что он видит тебя насквозь — и потом его губы расходятся в медленной, абсолютно бессовестной ухмылке.

— Ну надо же, — говорит он тихо. — Вот почему ты не печатала.

Земля, пожалуйста, разверзнись.

— Я… — начинаю я, и мой голос звучит примерно как кошка, которой наступили на хвост. — Я не… Окно. Ты стоял прямо у окна. Это не так, что я —

— Что ты — смотрела? — он подсказывает, и в его голосе нет ни стыда, ни злости, только это проклятое, тёплое, хриплое веселье. — Вера. Ты меня совсем не знаешь, а уже видела, как я кончаю. Обычно я хотя бы угощаю кофе сначала.

Я издаю звук, который находится где-то между смехом и стоном, и прячу лицо в ладонях. Мои щёки обжигают пальцы. Я готова умереть. Прямо здесь, на этом стуле, с недописанной курсовой и неправильным именем на стакане.

— Я не подглядывала, — говорю я в свои ладони. — Я случайно увидела. Это разные вещи.

— Принципиально разные, — соглашается он таким тоном, который означает «ни фига не разные». — И сколько ты случайно видела?

Я развожу пальцы и смотрю на него одним глазом. Он сидит, откинувшись на стуле, одна рука на столе, вторая — вдоль тела, и на его лице нет ни капли неловкости. Ноль. Он выглядит так, будто мы обсуждаем погоду.

— Достаточно, — бормочу я.

— Достаточно, — повторяет он, и кивает, и трогает языком кольцо в губе, и я клянусь — клянусь — он делает это нарочно, потому что видит, как мой взгляд цепляется за это движение.

— И тебе вообще не стыдно? — спрашиваю я, опуская руки. Жар на щеках не уходит, но мне нужно хоть какое-то подобие контроля над этим разговором. — Прямо у стены кафе? Где ходят люди? Где окна?

— Мне много за что стыдно, — говорит он задумчиво. — За тату, которое я набил себе в восемнадцать, например. Или за то, что я однажды смотрел весь первый сезон «Острова любви» залпом. Но за это — нет.

— Ты невозможный.

— Я часто это слышу.

— Представляю, — я чувствую, как возвращается мой голос, мой обычный, не задушенный смущением. — Окей. Ладно. Но ты понимаешь, что это выглядит… — я подбираю слова. — Слушай, ты пять минут назад был с одной девушкой, а теперь сидишь с другой. Это не…

— Стоп, — он поднимает ладонь. — Я сижу с тобой и пью кофе. Я ни к чему не подкатываю. Ты сказала «оапроарпоар», и мне стало любопытно. Это всё.

Я замолкаю. Потому что он прав — технически. Он не подкатывает. Он не делает мне комплиментов, не лезет с прикосновениями, не пялится на грудь. Он просто сидит и разговаривает. Это я вывалила на него «тебе только что отсосали», потому что — зачем? Зачем я это сказала? Чтобы отпугнуть? Или чтобы он знал, что я видела, и реагировал, и — нет. Нет. Я не буду анализировать свои мотивы.

— Ладно, — говорю я. — Допустим.

— Допустим, — он делает глоток кофе. — Но, раз уж ты подняла тему — чтобы ты не думала, что я какой-то серийный подворотничный маньяк —

— Я не думаю, что ты — что? «Серийный подворотничный маньяк»?

— Хорошее название для группы, между прочим, — он усмехается. — Но нет. Та девушка — это… ситуация. Она попросила прокатить. Я прокатил. А потом она, скажем так, решила следовать первому правилу байкера.

Я моргаю.

— Какому правилу?

Он смотрит на меня. Его взгляд — тёмный, насмешливый, и где-то на дне — тёплый, как будто он внутренне хохочет, но сдерживается.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Я спросила, значит, хочу.

Он наклоняется ко мне. Не сильно — совсем чуть-чуть, но это «чуть-чуть» меняет всю геометрию пространства между нами. Я чувствую его запах — сильнее, ближе, и от него у меня слегка кружится голова: кожа, бензин, что-то тёплое, как нагретое солнцем дерево, и, господи, он хорошо пахнет, и я ненавижу, что замечаю это.

— Первое правило, — говорит он тихо, и от его голоса на таком расстоянии у меня мурашки встают на загривке. — «Села — дала».

Секунда. Две. Три.

До меня доходит.

Я выдыхаю — резко, как от удара, — и краска, которая почти отступила, накрывает меня заново, с двойной силой. Мои щёки — это два раскалённых утюга. Мои уши — два маленьких ядерных реактора.

— Ты… — я начинаю и останавливаюсь. — Это…

— Не я придумал, — он разводит руками. — Народная мудрость.

— Это не народная мудрость, это —

— Сексизм? — подсказывает он.

— Да!

— Согласен, — говорит он спокойно. — Абсолютный. Но я не заставлял. Она была более чем инициативна.

— Тебе стоит бороться с этим стереотипом, а не… — я замолкаю, понимая, что звучу как преподавательница гендерных исследований на третьей паре, когда студенты уже спят.

— Бороться? — его бровь ползёт вверх, пирсинг блестит. — Вера. Мне взрослая девушка сказала, что хочет мне отсосать. Какая борьба? С чем? С тем, что она имеет право делать что хочет?

И вот тут — тут я замолкаю. Потому что он прав. Опять. И это бесит.

— …Ладно, — выдавливаю я.

— Ладно, — повторяет он с улыбкой, от которой у меня подгибаются колени, и слава богу, что я сижу.

В кафе становится тише. За окном окончательно стемнело, и фонари, наконец, включились, заливая улицу жёлтым. Бариста протирает стойку. Динамики бормочут что-то медленное, гитарное. Я сижу напротив незнакомого мужчины, у которого кольцо в губе, татуированные руки и совершенно невыносимое количество правоты в каждом предложении, и мне нужно писать курсовую.

Мне нужно писать курсовую.

— Мне нужно писать курсовую, — говорю я вслух.

— Пиши, — он пожимает плечами. — Я тихий.

— Ты сидишь за моим столиком.

— Я могу сидеть тихо.

— Ты не можешь сидеть тихо, потому что ты — отвлекающий фактор.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю его поймать. Отвлекающий. Я сказала ему, что он меня отвлекает. Что равносильно признанию, что он мне… что я… что он…

Его ухмылка становится шире.

— Отвлекающий, — повторяет он, растягивая каждый слог.

— В плохом смысле, — быстро добавляю я. — Как дорожные работы. Или сигнализация. Раздражающий, отвлекающий шум.

— Дорожные работы, — говорит он, и его глаза смеются так, что мне хочется кинуть в него стаканом. — Спасибо. Самый лестный комплимент, который мне делали.

— Это не комплимент.

— Нет, нет, я польщён. Серьёзно. Шум дорожных работ. Звучит масштабно. Индустриально.

Я закрываю глаза. Считаю до пяти. Открываю.

Он по-прежнему тут. По-прежнему ухмыляется.