Я не поднимаю глаз, но у меня есть уши, и я слышу всё.

Тяжёлые ботинки по деревянному полу — размеренный, ленивый шаг, как будто весь мир подождёт. Скрип кожи. Запах — он входит вместе с ним, раньше, чем его тень пересекает моё периферийное зрение: холодный воздух, бензин, что-то тёплое и пряное, кожа, может быть, сандал, может быть, просто он, его чёртова кожа, и я понимаю, что принюхиваюсь, как собака, и мне хочется провалиться под землю.

Он заказывает кофе. Голос — и вот тут у меня реальная проблема.

Голос у него низкий. Не театрально-бархатный, не басовитый до карикатурности — просто низкий, чуть сиплый, с ленивой хрипотцой, как будто он только что проснулся или долго молчал. Или, возможно — и эта мысль бьёт мне в голову, как пощёчина — у него чуть сел голос от того, что он стонал. Пять минут назад. В подворотне.

Я сжимаю клавиши ноутбука так, что пальцы белеют.

— Американо, — говорит он. — Большой. Без сахара.

Конечно, без сахара. Естественно.

— Имя? — спрашивает бариста.

— Марк.

Марк. Его зовут Марк. Я не знаю, почему я запоминаю это, и не знаю, почему это имя ложится в мою голову как-то слишком правильно, как последний кусок пазла. Марк. Коротко, твёрдо, с этим рычащим «р», которое он произносит небрежно, почти глотая.

Я слышу, как он расплачивается, как шуршит куртка, когда он убирает руку в карман, как бариста бормочет что-то про пять минут. А потом — шаги. В мою сторону.

Нет. Он идёт не ко мне. Он идёт к столикам, а я сижу у столика у окна, и рядом со мной — единственная свободная розетка. В этом кафе вечно не хватает розеток. Он просто ищет, куда сесть. Это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого.

Он садится через столик от меня. Я чувствую это по сдвинувшемуся воздуху и по тому, как скрипит стул. И — зачем-то — поднимаю глаза.

Ошибка.

Колоссальная ошибка.

Вблизи он выглядит ещё хуже. В смысле — ещё лучше. В смысле — хуже для моего самообладания, которое и так лежит в руинах. Пирсинг — это кольцо в нижней губе, маленькое, серебряное, которое он машинально трогает языком. И ещё один — штанга в брови, левой. Татуировки покрывают обе руки полностью: я вижу, потому что он стягивает куртку и остаётся в чёрной футболке, натянутой на плечах и свободной у пояса, и его руки — это отдельная выставка. Змеи, цветы, геометрия, что-то японское, переходящее в реализм, всё это сплетается в единый рукав от запястий до дельт, и мне хочется рассматривать, как картину в музее, но я, разумеется, этого не делаю, потому что я уже отвела глаза.

Поздно.

Он поймал мой взгляд. Одну десятую секунды — но этого достаточно. Уголок его рта дёргается вверх. Не улыбка — тень улыбки. Эскиз. Намёк. И от этого намёка у меня по рукам бегут мурашки, которые я не заказывала.

Я утыкаюсь в экран. «Фреймовая семантика как инструмент анализа дискурсивных практик». Очень увлекательно. Просто оторваться невозможно.

Мне приносят его американо. Не ему — мне. Бариста путает столики, ставит стакан передо мной, и я говорю:

— Это не мой.

— Ой, прости, — бариста забирает стакан и несёт к нему.

И тут он открывает рот.

— А что у Виры? — спрашивает он, и его голос — этот чёртов голос — звучит развлечённо. Он прочитал имя на моём стакане. На моём стакане с неправильным именем.

Я поднимаю голову.

— Меня зовут не Вира.

— Да? — он делает глоток, глядя на меня поверх стакана. Глаза — тёмные, не чёрные, а такие, знаете, тёмно-карие, с какой-то непозволительной глубиной и с чёртиками, которые даже не прячутся, а сидят в первом ряду и машут. — А что написано на стакане?

— На стакане написана ошибка.

— Ошибки не бывают случайными, — он откидывается на стуле, и это движение — плечи назад, ноги широко — занимает непропорционально много пространства. Физического и ментального. — Может, ты Вира в глубине души.

— Вира — это команда на подъём, — зачем-то говорю я. — Из портовой терминологии. «Вира» — поднимай, «майна» — опускай.

Он смотрит на меня секунду. Две. И потом смеётся — коротко, хрипло, и этот звук делает что-то с моим позвоночником, что-то тектоническое.

— Ты что, Википедия?

— Я лингвист, — отвечаю я, и это звучит гораздо более оборонительно, чем мне бы хотелось. — Почти. Буду. Если допишу курсовую.

— Лингвист, — он произносит это слово так, как будто пробует на вкус. Перекатывает во рту. Мне не нравится, как он это делает. Мне не нравится, как я на это реагирую. — Это которые языками занимаются?

— Не совсем. Это —

— Шучу. Я знаю, чем занимаются лингвисты.

Он подкатывает мне кольцо в губе языком, и я прослеживаю это движение — крошечный серебряный полукруг исчезает под его нижней губой и появляется снова — и мне приходится напомнить себе, что нужно моргать.

— Значит, Вира — подъём, — говорит он. — Мне нравится. Пусть будет Вира.

— Меня зовут Вера.

— Вера, — он кивает, и моё имя в его голосе звучит иначе. Теплее. Мягче. Как будто он не произносит, а проводит кончиком пальца. — Марк.

— Я знаю, — говорю я, и тут же жалею, потому что это звучит так, будто я подслушивала, что — ладно, я подслушивала, но —

— Знаешь? — его бровь, та, с пирсингом, ползёт вверх.

— Ты назвал имя бариста. Я сижу в метре от стойки.

— Логично, — он делает ещё глоток. — И давно ты тут сидишь?

Вот оно. Вот оно. Что-то в его тоне — не вопрос, а крючок. Он не спрашивает, давно ли я сижу в кафе. Он спрашивает кое-что другое. Или мне кажется? Может, мне кажется. У меня богатое воображение и пережжённый латте, и я десять минут назад смотрела, как ему делают минет, и теперь моё восприятие реальности слегка искажено.

— Достаточно давно, чтобы мой латте остыл, — говорю я нейтрально.

— Достаточно давно, — он повторяет, и что-то мелькает в его взгляде. Тень. Догадка. Я не уверена.

Я возвращаюсь к ноутбуку. Фреймовая семантика. Дискурсивные практики. Мне нужно написать три тысячи слов к понедельнику, и я не собираюсь тратить вечер на разговоры с байкером, который пять минут назад получал оральный секс в подворотне, а теперь пьёт американо без сахара и смотрит на меня так, будто я — паззл, который ему хочется собрать.

Нет. Просто нет.

Проходит пять минут. Я печатаю. По-настоящему на этот раз — два предложения, целых два, и они даже имеют смысл. Что-то про интерфейс между семантикой и прагматикой, и я почти вхожу в поток, и —

— У тебя тут написано «оапроарпоар», — говорит его голос откуда-то совсем близко.

Я подпрыгиваю. Он стоит рядом, заглядывая в мой экран. Когда он успел подойти? Как он двигается так бесшумно в тяжёлых ботинках?

— Это… черновые заметки, — говорю я, захлопывая ноутбук.

— Очень содержательные. — Он усаживается на стул напротив меня. Не спрашивая. Просто садится. — Похоже на крик о помощи в буквенной форме.

— Я не приглашала тебя за свой столик.

— Ты и не выгоняла.

Я открываю рот, чтобы выгнать, и закрываю. Потому что — и мне неприятно это осознавать — он прав. Я не выгоняю. Я сижу и смотрю, как он устраивается напротив, как кладёт руки на стол — татуированные, с длинными пальцами, с несколькими серебряными кольцами — и как этот жест обнажает полоску запястья с чем-то, что похоже на надпись. Готический шрифт. Я не могу прочитать, не наклоняясь.

— Слушай, Вера-не-Вира, — говорит он. — Ты выглядишь так, будто тебе нужен перерыв.

— Я выгляжу так, будто пишу курсовую.

— Именно. Перерыв.

— Мы не знакомы.

— Мы знакомы уже три минуты. Я — Марк, ты — Вера, у тебя проблемы с фреймовой семантикой и плохой латте. Видишь, я уже знаю о тебе больше, чем о большинстве людей.

Я чувствую, как мои губы дёргаются. Нет. Я не буду улыбаться. Не буду.

— У меня нет проблем с фреймовой семантикой.

— «Оапроарпоар» говорит об обратном.

Я улыбаюсь. Чёрт.