Я сижу у окна и ненавижу свою жизнь.

Ладно, не жизнь — это слишком масштабно. Я ненавижу свой латте. Он пережжённый, горький и слишком горячий, и бариста снова написал на стакане «Вира» вместо «Вера», хотя я хожу сюда каждый день уже полтора месяца. Каждый. День. Полтора. Месяца.

Вира.

Может, это знак. Может, вселенная пытается мне сказать, что я настолько незапоминающаяся, что даже парень, который видит меня пять раз в неделю, не в состоянии запомнить четыре буквы.

Я отпиваю и морщусь. За окном начинает темнеть — тот самый час между собакой и волком, когда Москва становится чуть мягче, чуть опаснее, чуть красивее. Фонари ещё не включились, но витрины уже горят. Кафе маленькое, зажатое между барбершопом и магазином винила, и в этом есть своя ирония, потому что мне не нужна ни стрижка, ни пластинка, ни этот чёртов пережжённый латте — мне нужна тишина. Тишина и четыре часа, чтобы дописать курсовую по когнитивной лингвистике, которую я должна была сдать ещё на прошлой неделе.

Ноутбук открыт. Курсор мигает. Я написала полтора абзаца за сорок минут.

Телефон вибрирует — сообщение от Маши: «ну что, ты идёшь вечером? Лёша будет, и тот его друг». Я выключаю экран и переворачиваю телефон лицом вниз. «Тот его друг» — это Андрей, который на прошлой вечеринке сорок минут рассказывал мне про криптовалюту, а потом попытался поцеловать, промахнулся и попал мне в ухо. Мокро. Слюняво. Непростительно.

Так что нет. Сегодня я сижу здесь, пью свой горький латте и пишу про фреймовую семантику. Это мой пятничный вечер. Мне двадцать три, и я в полном порядке.

Я в полном порядке.

Я смотрю в окно — не потому что там что-то интересное, а потому что мой мозг отказывается формулировать что-либо сложнее списка покупок. Взгляд рассеянный, ленивый. Улица. Припаркованные машины. Голая ветка, торчащая из-за водосточной трубы, как чья-то рука, тянущаяся из могилы.

И тут я вижу.

Сначала — мотоцикл. Чёрный, хищный, с низкой посадкой и хромированным выхлопом, который даже отсюда выглядит неприлично дорого. Он стоит чуть наискосок, вдвинутый в узкий проём между стеной кафе и соседним зданием — не подворотня, скорее ниша, карман в теле города. Отсюда, с моего места у окна, я вижу туда, как в раму: тесное пространство, кирпичная стена, мотоцикл и —

Человек.

Мужчина. Он стоит, прислонившись спиной к стене, одна нога чуть согнута, ботинок упирается в кирпич. На нём тёмная куртка — кожа или что-то похожее — и чёрные джинсы, и больше я ничего не успеваю разглядеть, потому что моё внимание крадёт кое-что другое.

Перед ним — на коленях — стоит девушка.

Мой мозг обрабатывает картинку с запозданием, как плохой интернет, когда видео подгружается кусками. Сначала я думаю: она что-то уронила. Потом: она завязывает шнурки. Потом я вижу, как его рука — в чёрной перчатке с обрезанными пальцами — опускается ей на затылок, и пальцы зарываются в волосы, и он чуть откидывает голову назад, и у него на голове шлем — матово-чёрный, с поднятым визором, — и я вижу линию его челюсти, запрокинутое горло, кадык, который дёргается, когда он сглатывает.

О.

О, боже.

Я понимаю, что именно она делает.

Мне нужно отвернуться. Прямо сейчас. Это частная сцена, чужая интимность, я не имею никакого права — я отвожу взгляд, утыкаюсь в ноутбук, перечитываю свой полтора абзаца, но буквы расплываются. Я не вижу ни одного слова. В голове — его запрокинутая голова и рука в волосах, рука, которая не давит, не толкает — просто лежит. Придерживает.

Я смотрю снова.

Это сильнее меня. Как авария на шоссе — знаешь, что не надо, но голова поворачивается сама.

Теперь я вижу больше. Его бёдра чуть подались вперёд, куртка задралась, и под ней — полоска живота, плоского, твёрдого, с тёмной дорожкой волос, уходящей под расстёгнутый ремень. Его тело — это что-то. Даже отсюда, через стекло, сквозь начинающиеся сумерки, я вижу, как под курткой перекатываются мышцы, когда он напрягается. Он не худой — он сухой, жилистый, как будто вырезанный из чего-то твёрдого. Руки — я вижу одну, ту, что на её затылке — татуированы. Чёрные линии бегут от костяшек к закатанному рукаву, и я не могу разобрать рисунок, но это не «якорь-мама-сердечко». Это что-то сплошное, продуманное, как второй слой кожи.

Девушка двигается медленно, ритмично, и я думаю о том, что мне определённо нужно отвернуться, потому что я подглядываю за тем, как незнакомый мужчина получает минет в подворотне рядом с кафе, в котором я пью свой пережжённый латте, и это — это не то, чем я должна заниматься в пятницу вечером.

Но я не отворачиваюсь.

Потому что — и мне стыдно это признавать даже самой себе — мне жарко. Внизу живота разливается тяжёлое, тягучее тепло, от которого хочется сжать бёдра. Я сижу в кафе, одна, с ноутбуком и стаканом с надписью «Вира», и у меня горят уши и щёки, и между ног становится влажно от одного вида чужой руки в чужих волосах.

Господи.

Он приподнимает голову, и на секунду — на одну короткую секунду — мне кажется, что он смотрит в мою сторону. Прямо на окно. Прямо на меня. Визор шлема поднят, но тень от козырька падает на верхнюю часть лица, и я не вижу его глаз. Только челюсть — резкую, с тёмной щетиной. Только губы — чуть приоткрытые. Только язык, которым он медленно проводит по нижней губе.

У меня перехватывает дыхание. Буквально. Я забываю вдохнуть, и тело напоминает мне об этом резким толчком в грудь.

Он не смотрит на меня. Он не может меня видеть. Внутри светло, а на улице темнеет, и стекло превращается в зеркало, и я для него — просто блик, если вообще что-то. Я это знаю. Но от одной мысли, что он мог бы — мог бы поймать мой взгляд в тот момент, когда его тело вот-вот — я сжимаю бёдра под столом и чувствую, как пульс бьётся не в запястье, не в виске, а гораздо ниже.

Всё заканчивается быстро — или мне так кажется, потому что я потеряла счёт времени. Его рука сжимается в её волосах — один короткий, резкий жест — и он застывает. Даже отсюда я вижу, как напрягается каждая мышца его тела, как замирает, натянутая, как струна, и потом — медленно — отпускает. Пальцы разжимаются. Он гладит её по голове. Не похлопывает, не отталкивает — гладит. Коротко, но мягко.

Девушка поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони — жест настолько обыденный, что у меня что-то переворачивается внутри. Она поправляет волосы. Он что-то говорит ей — я вижу, как двигаются губы, но не слышу. Она смеётся, мотает головой, машет рукой, перекидывает сумочку через плечо и просто уходит. Вот так. Без поцелуя, без драмы, без оглядки. Каблуки по мокрому асфальту, пока она не скрывается за углом.

Он остаётся один.

Я наблюдаю, как он застёгивает ремень — спокойно, неторопливо, как будто только что выпил кофе, а не… ладно. Он снимает шлем, и я впервые вижу его лицо целиком, и мне хочется сказать что-нибудь умное и отстранённое, типа «ничего особенного» или «довольно среднее», но проблема в том, что я отвратительная врунья, даже когда вру сама себе.

Он красивый. Не открыточно, не глянцево — как-то иначе. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят приличные мальчики, взъерошенные шлемом. Скулы, на которых можно заточить нож. Нос, который, кажется, был сломан хотя бы раз — крохотная горбинка, которая делает его лицо живым, настоящим. И что-то блестит — в губе? В брови? Отсюда не разберу.

Он вешает шлем на руль, проводит рукой по волосам и идёт — куда? — к двери кафе. К моему кафе.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я утыкаюсь в ноутбук с такой скоростью, как будто фреймовая семантика — это самое захватывающее, что случалось со мной в жизни. Пальцы ложатся на клавиатуру. Я делаю вид, что печатаю. Я не печатаю. Я набираю «оапроарпоар» и стираю. Набираю «вфыоавфп» и стираю.

Дверь открывается. Звякает колокольчик.

Я не поднимаю глаз.