Его квартира — пятый этаж, старый дом на Чистых Прудах, высокие потолки, кирпичная стена в гостиной, минимум мебели, максимум воздуха. Я замечаю это краем глаза — мольберт в углу, стена с виниловыми пластинками, тяжёлый кожаный диван, книжная полка, забитая так, что корешки торчат в два ряда, — но у меня нет времени рассматривать, потому что дверь ещё не успевает закрыться, а его руки уже на мне.

Он разворачивает меня лицом к себе. Прижимает к двери — спиной, как в студии, но теперь — в его доме, в его пространстве, и это интимнее, и опаснее, и от осознания того, где я нахожусь, по телу проходит горячая волна.

— Мы здесь, — говорит он, и его голос — низкий, сиплый от десяти минут молчания на мотоцикле. — У нас есть пространство. И время. И кровать.

— Тогда зачем мы стоим у двери?

Он смеётся — коротко, хрипло — и берёт моё лицо в ладони, и целует. Медленно на этот раз. Не так, как в студии — не отчаянно, не голодно. Медленно, глубоко, основательно, как будто у нас впереди вечность, как будто он никуда не торопится, как будто единственное, что существует — это мой рот и его язык.

Он ведёт меня по квартире, не отрываясь от поцелуя. Я иду спиной вперёд, слепо, доверяя его рукам на моей талии, и мои пальцы путаются в его волосах, и наши зубы сталкиваются, когда я спотыкаюсь о порог, и мы оба смеёмся, и он подхватывает меня, и наши лбы соприкасаются.

— Осторожно, — говорит он.

— Не хочу быть осторожной.

— Тогда хотя бы не сломай нос. Мне нравится твой нос.

— Мой нос — самая ненотабельная часть моего лица.

— Врёшь. У тебя кончик чуть вздёрнутый. Я его нарисовал четыре раза, пока не попал. — Он целует мне кончик носа. — Вот этот изгиб. Здесь.

Я таю. Физически — чувствую, как что-то размягчается внутри, в грудной клетке, и это не желание, это нежность, а нежность — опаснее.

Спальня. Большая кровать — низкая, с тёмным бельём. Лампа на тумбочке — тёплый свет. Он не зажигает верхний — только лампу, и комната тонет в золотистом полумраке.

Он стоит передо мной. Смотрит. Его глаза в этом свете — тёмный мёд, и в них — столько желания, что у меня слабеют ноги.

— Раздень меня, — говорю я. Тихо. Без стыда. Стыд выгорел в студии, когда я кончала на его пальцах, глядя ему в глаза. Осталось — только это. Только мы.

Он подходит. Берётся за край моей футболки. Снимает — медленно, как будто разворачивает подарок. Я стою перед ним без лифчика — он остался в студии, так и не надетый обратно — и мои соски мгновенно твердеют от прохладного воздуха и его взгляда.

Его руки опускаются на мои джинсы. Пуговица. Молния. Он стягивает их вниз — по бёдрам, по коленям, и я переступаю, и джинсы остаются на полу. Трусы — чёрные, кружевные, промокшие насквозь — и он видит это, я знаю, что видит, потому что его дыхание сбивается.

Он опускается на одно колено. Медленно, не ломая зрительного контакта. Его руки — на моих бёдрах, большие пальцы — на косточках таза, поглаживают. Он на уровне моего живота, и его рот — так близко, и его дыхание — через мокрую ткань — касается меня там.

— Марк, — мой голос — нить. Тонкая, вибрирующая.

— Тише, — он целует мой живот. Чуть ниже пупка. — Я хочу тебя попробовать. По-настоящему. Не с пальцев. С тебя.

Мои колени подгибаются. Он чувствует — держит меня крепче. Цепляет пальцами край трусов. Тянет вниз. Медленно — сантиметр за сантиметром — обнажая, и прохладный воздух касается горячей, влажной кожи, и я делаю короткий, резкий вдох.

— На кровать, — говорит он. — Ляг.

Я ложусь. Спиной на тёмное бельё. Голая. Полностью. В тёплом свете лампы, который ложится на кожу, как позолота. Я лежу перед ним — открытая, уязвимая, мокрая — и он стоит у края кровати и смотрит. Долго. Жадно.

— Ты, — говорит он, — самое красивое, что я когда-либо видел. И я видел много красивого. Но ты — ты другая. Ты живая. Ты дрожишь. — Его голос падает до шёпота. — Ты дрожишь, Вера.

— Потому что ты стоишь и смотришь, а не трогаешь.

— Я запоминаю.

— Запоминай потом. Иди сюда.

Он стягивает футболку. Джинсы. Боксеры. И я вижу его — всего — впервые: длинные ноги, узкие бёдра, татуировка на рёбрах, уходящая на бок, и — его возбуждение, крупное, налитое, чуть изогнутое вверх, и от одного вида у меня стягивается всё внутри.

Он ложится рядом. На бок, лицом ко мне. Его рука — на моём животе. Тёплая ладонь с мозолями.

— Я хочу, — говорит он, — сделать кое-что. Ты мне доверяешь?

— Да.

— Раздвинь ноги.

Я раздвигаю. Медленно. Колени дрожат. Он скользит вниз — по кровати, целуя мне живот, бедро, внутреннюю сторону бедра, где кожа тонкая и чувствительная, и мои мышцы дёргаются под его губами.

Он устраивается между моих ног. Его плечи раздвигают мои бёдра шире. Его руки ложатся на внутреннюю сторону бёдер, удерживая, раскрывая. Его дыхание — горячее, влажное — касается самого центра, и я хватаюсь за простыню и сжимаю ткань в кулаках.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я приподнимаюсь на локтях. Смотрю вниз. Он лежит между моих разведённых ног, и его глаза — над моим лобком — смотрят на меня снизу вверх, тёмные и голодные, и это — этот образ — самое эротичное, что я видела в жизни.

— Смотри на меня, — повторяет он. — Не закрывай глаза.

И опускает рот.

Первое прикосновение его языка — широкое, плоское, от входа до клитора, одним медленным движением — и у меня вырывается звук, который я не контролирую: высокий, ломкий, почти рыдание. Он горячий, и влажный, и мягкий, и его язык — господи, его язык — проходит по мне, собирая влагу, и он стонет, тихо, с закрытыми глазами, как будто мой вкус — это лучшее, что он пробовал.

— Ещё, — мой голос не выдерживает.

Он даёт мне ещё. Его язык обводит клитор — сначала широкими кругами, потом сужая, сужая, пока кончик не касается самой верхушки, и от этого точечного давления я дёргаюсь, и мои бёдра пытаются сомкнуться, но он держит их — крепко, пальцы впиваются в мягкую кожу.

— Не закрывайся, — говорит он мне в кожу, и вибрация его голоса — там — невыносима. — Я хочу тебя видеть. Всю. Открытую.

Он чередует. Широкие, ленивые движения — от входа до клитора, снова и снова, слизывая, впитывая. Потом — точечные, быстрые, кончиком языка по клитору, и от этого контраста я теряю ритм дыхания, теряю ритм мыслей, теряю всё. Его руки на моих бёдрах, его рот между моих ног, его стоны — мягкие, утробные, как будто ему хорошо не меньше, чем мне.

— Ты потрясающая на вкус, — бормочет он, и его губы, влажные от меня, скользят по внутренней стороне бедра. — Солёная. Сладкая. Я бы мог делать это часами.

— У меня нет часов, — задыхаюсь я. — У меня есть — минуты. Может, секунды. Я близко. Марк. Я так близко.

— Нет, — говорит он. — Ещё нет.

И замедляется. Нарочно. Широкие, медленные, лениииивые движения языком, от которых я скулю — натурально скулю, как щенок, — потому что я была на грани, я чувствовала, как оргазм собирается внизу живота, горячий и тяжёлый, и он забрал его, оттянул назад, и теперь я болтаюсь на краю, и мне хочется кричать.

— Марк, — в моём голосе — мольба. Неприкрытая, бесстыдная мольба. — Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне…

— Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу кончить. Пожалуйста. Я хочу кончить на твоём языке.

— Вот так, — говорит он, и в его голосе — тёмное удовлетворение, густое, как мёд. — Хорошая девочка.

И от этих двух слов — «хорошая девочка» — его голосом, его сиплым, разрушенным, на выдохе — у меня перед глазами белеет.

Его язык возвращается. Быстрый. Точный. Прямо на клитор — жёсткие, короткие, ритмичные движения кончиком, и одновременно — два пальца входят в меня снизу, скользят внутрь, глубоко, и загибаются, и находят то самое место на передней стенке, и давят.

Двойная стимуляция. Язык снаружи. Пальцы внутри. Ритм — быстрый, безжалостный. И я —

Я кончаю. Так сильно, что выгибаюсь дугой, так сильно, что мои бёдра сжимают его голову, и мне всё равно, так сильно, что из горла рвётся крик — его имя, или просто звук, или и то и другое — и мои стенки сокращаются на его пальцах, волна за волной, и он не останавливается, его язык не останавливается, и оргазм длится, и длится, и длится, бесконечный, расщепляющий, и я плачу — слёзы текут из уголков глаз по вискам, в волосы — не от боли, не от грусти, от того, что чувствовать столько невозможно, тело не рассчитано на это количество удовольствия.

Он замедляется. Мягко. Переходит к широким, нежным движениям языком — успокаивающим, собирающим последние волны. Его пальцы выскальзывают. Он целует мне внутреннюю сторону бедра. Потом — лобок. Потом — живот. Поднимается, целуя — пупок, рёбра, ложбинку между грудей, ключицу, шею — и добирается до моего рта.

Он целует меня, и я чувствую на его губах себя, и его язык несёт мой вкус в мой рот, и это — настолько интимно, настолько запредельно, что я обхватываю его лицо ладонями и целую так, будто хочу залезть внутрь.

— Ты прекрасна, когда кончаешь, — шепчет он. — Ты знаешь это? Ты прекрасна. У тебя глаза закатываются, и рот открывается, и ты — дрожишь. Вся. Целиком. Это — лучше, чем всё, что я когда-либо рисовал.

— Хватит говорить, — шепчу я. — Иди сюда.

Я тянусь вниз. Моя рука обхватывает его член — горячий, твёрдый, и он толстый, и от первого прикосновения он глухо стонет и утыкается лбом мне в плечо. Я сжимаю — мягко, потом сильнее — и провожу рукой вверх, к головке, и большим пальцем размазываю каплю смазки, и он дёргается, и его бёдра толкаются вперёд, в мою руку.

Он опирается на руки — по обе стороны от моей головы — и его тело нависает, и его бёдра — между моих, и я чувствую его — там, у входа, горячий и твёрдый.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я смотрю. Его лицо — надо мной. Полумрак. Свет лампы на его скуле. Блеск кольца в губе. Глаза — тёмные, открытые, уязвимые.

— Вера, — говорит он. — Это не просто секс. Ты понимаешь?

— Понимаю, — шепчу я.

— Я хочу тебя. Не только тело. Тебя. Целиком. Со всей фреймовой семантикой.

Я смеюсь — тихо, на выдохе, и мои глаза мокрые.

— Со всей семантикой, — повторяю я. — И прагматикой. Бери всё.

Он входит.

Медленно. Так медленно, что я чувствую каждый миллиметр — как он растягивает, как заполняет, как продвигается глубже, и глубже, и мои внутренние стенки обхватывают его, тесные, горячие, пульсирующие. Ощущение — полноты, растяжения, заполненности — на грани между удовольствием и болью, и я издаю тихий, рваный стон, и мои ноги обхватывают его бёдра.

— Ты в порядке? — его голос дрожит. Его руки дрожат. Он весь — дрожит.

— Двигайся, — говорю я. — Пожалуйста. Двигайся.

Он отводит бёдра назад — медленно — и входит снова. Длинное, глубокое, плавное движение, от которого у меня перехватывает дыхание. И снова. И снова. Медленный ритм, от которого каждый нерв в моём теле вспыхивает.

— Быстрее, — прошу я.

— Нет, — говорит он. — Не сейчас. Я хочу чувствовать тебя. Каждый сантиметр.

Он входит — глубоко — и замирает внутри. Полностью. До упора. Его лобок прижимается к моему, и давление — на клитор — тяжёлое, идеальное, и я сжимаюсь вокруг него, и он — стонет, низко, долго.

— Ты такая тесная...

Он начинает двигаться быстрее. Не резко — плавно ускоряясь, наращивая темп, и каждый толчок — глубокий, полный, и его бёдра ударяются о мои, и звук — мокрый, ритмичный, непристойный — заполняет комнату.

Я впиваюсь ногтями ему в спину. Чувствую, как под моими пальцами перекатываются мышцы. Чувствую его пот — скользкий, горячий — на своих ладонях. Чувствую его дыхание — рваное, горячее — у своего уха.

— Ты — невероятная, — стонет он. — Абсолютно. Невероятная.

Он меняет угол. Чуть приподнимается, подкладывает руку мне под поясницу, приподнимая мои бёдра, — и следующий толчок попадает точно по передней стенке, по тому самому месту, которое он нашёл пальцами в студии, и я — вскрикиваю. Громко. Коротко.

— Здесь? — он делает это снова. Точно туда.

— Да. Да. Здесь. Не останавливайся.

Он не останавливается. Быстрее. Жёстче. Каждый толчок — по этой точке, и снаружи его лобок давит на клитор, и внутри — давление, трение, глубина, и я чувствую, как второй оргазм собирается — быстро, гораздо быстрее первого, потому что я уже раскрыта, уже на пределе.

— Я чувствую, — говорит он, и его голос — обломки, осколки. — Ты сжимаешься. Ты близко.

— Да... Пожалуйста...

— Вера, — он прижимается лбом к моему. Его глаза — в моих. — Кончи со мной. Сейчас.

Он ускоряется — резко, почти грубо, и каждый толчок — глубокий, жёсткий — встряхивает всё моё тело, и кровать стучит, и мне плевать, мне плевать на всё, потому что я на самом краю, и он — тоже, я чувствую, как он пульсирует внутри, как его тело напрягается, каменеет.

— Вера, — выдыхает он. — Блядь. Вера.

Я кончаю первая — на долю секунды раньше — и мои стенки сжимаются на нём, тесные, пульсирующие, и он стонет — громко, в мою шею — и толкается ещё раз, два, три — резко, рвано — и замирает, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня, и его стон — длинный, низкий — вибрирует на моей коже.

Мы лежим. Переплетённые. Мокрые. Задыхающиеся.

Его лоб — на моём плече. Его дыхание — горячими толчками на моей коже. Его сердце — через его грудь — бьётся рядом с моим, и их ритмы не совпадают, и постепенно, медленно, начинают синхронизироваться.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах — что-то такое, от чего у меня сжимается сердце.

— Привет, — говорит он тихо.

— Привет.

— Ты в порядке?

— Я… — я думаю. — Я в очень, очень большом порядке.

Он улыбается. Не ухмыляется — улыбается, и это — может быть — первая его полностью открытая улыбка, без дерзости и без брони.

— Химическая реакция? — спрашивает он.

— Заткнись, — говорю я и целую его.