Эльдар

Среда. Офис Марата на Таганке. Захожу без стука, потому что стучать значит спрашивать разрешения, а в этом здании мне разрешение не требуется.

Марат за столом, сигара, золотые часы, очки на кончике носа. Смотрит на меня поверх стёкол своим обычным взглядом, в котором смешаны расчёт, оценка и то, что у него, вероятно, заменяет привязанность.

— Садись.

Сажусь, кожаное кресло скрипит подо мной.

— Ильяс, — начинает он.

— Нет.

Марат не двигается. Сигара дымит, лицо держит переговорную неподвижность, и он ждёт, пока я заполню тишину словами, потому что тот, кто заговорил первым, уже проиграл. Он сам меня этому учил, когда мне было восемнадцать, и до сих пор проверяет, усвоил ли я урок.

Не заговариваю. Сижу и смотрю. Молчание мой инструмент тоже.

Проходит минута. Марат затягивается и выпускает дым.

— Причина?

— Личная.

— Эл. Я вложил в тебя десять лет, ты мой лучший актив. Ильяс предлагает работу, за которую люди убивают. В прямом смысле.

— И на которой убивают. Именно поэтому.

Его брови поднимаются на миллиметр, и для Марата это громкая реакция.

— Ты не из тех, кто щадит чужую совесть. Или свою.

— Я не из тех, кто работает на непредсказуемых людей. На тебя работаю, потому что знаю правила. Ильяс другая игра, и правила у него плавающие: сегодня он платит, а завтра решает, что я знаю лишнее. Я видел его людей, Марат. Я знаю, как заканчивают те, кто знает лишнее.

Марат смотрит долго, сигара дымит. Он слышит не слова, он слышит логику, и я специально не сказал «не хочу», я сказал «невыгодно», на языке, который он признаёт. Чувства для него шум, расчёт для него музыка, и я долгие годы учился исполнять то, что он готов слушать.

— Допустим, — произносит он наконец. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

— Бои, как раньше. Но теперь еще раз в неделю тренирую. Руслан нашёл клуб на Бауманской, пацаны из интернатов.

— Тренируешь. — Он повторяет так, будто пробует слово на вкус, и в голосе у него не насмешка, а удивление. — Ты.

— Я.

— Зачем?

— Потому что я в этом хорош.

И не объясняю. Не рассказываю про пацанов, которые смотрят на меня снизу вверх и не отступают на шаг, про тринадцатилетнего Сашку, который молотит грушу с таким лицом, будто она ему задолжала. Марату не нужны причины, Марату нужна формулировка, под которую он подведёт цифру.

— Бои приносят деньги тебе и мне, — продолжаю. — Тренировки приносят людей, которые через пять лет будут драться за тебя. Ты умный. Можешь прикинуть профит.

Марат молчит, крутит сигару в пальцах, потом усмехается одним углом рта. Эту усмешку я знаю: она означает, что я его удивил и что удивление ему понравилось.

— Девчонка, — роняет он. — Из дома напротив.

У меня не двигается ни один мускул на лице, а внутри мгновенно встаёт лёд. Я допускал, что он знает. Одно дело допускать, другое слышать.

— Не твоя забота.

— Всё, что касается моих людей, моя забота.

— Тогда услышь, что я скажу. Она не часть этого. Ни тебя, ни Ильяса, ни подвалов, она отдельно. И если кто-нибудь когда-нибудь подойдёт к ней ближе чем на вытянутую руку, я стану проблемой.

Тишина густеет.

Марат смотрит на меня, и в его глазах идёт пересчёт. Он читает меня десять лет и видит то, что между строк: я не прошу и не торгуюсь. Я предупреждаю, и предупреждаю ровным голосом, а он знает, чего стоит мой ровный голос.

— Ладно. Бои оставляем Тренировки на здоровье. Ильяс... Ты же понимаешь, что мне придется откупиться? Отказ влетит мне в копеечку.

Встаю.

— Я отработаю сколько нужно.

— Эл.

Оборачиваюсь.

— Ты повзрослел.

Это не комплимент, а наблюдение зоолога, отметившего, что зверь вырос и перестал помещаться в клетку. Зоолог при этом ещё не решил, менять клетку или зверя.

На улице тёплый августовский вечер. Достаю телефон и набираю её.

— Что сказал Марат?

— Добро.

Слышу, как она выдыхает, и в этом выдохе облегчение и десяток вопросов, которые она проглатывает.

— Ты где?

— Еду к тебе. Что в холодильнике?

— Кетчуп. И половина лимона, кажется.

— Ясно.

— Эл, я не голодная.

— Ты сегодня ела круассан.

Пауза.

— В семь утра.

— Технически в восемь.

— Алёна.

— Я мало ем, когда нервничаю! Ты поехал к человеку, который…

— Я в порядке. Ничего не делай, я с едой.

Сбрасываю, завожу мотоцикл, и вибрация проходит через всё тело.

По дороге сворачиваю к магазину и беру тележку, чего не делал ни разу в жизни, потому что обычно мне хватает корзинки и трёх позиций. Кладу яйца, хлеб, масло, сыр, помидоры, курицу, ту гречку в пакетиках, которую она варит, потому что не умеет иначе, молоко для её кофе, зелёный чай, который стоит у неё в шкафу пустой уже неделю. Кофе в зёрнах. Овощи, которые она забудет и которые сгниют, но пусть будут. Йогурты в стеклянных банках, дорогие, взял, потому что она однажды сказала, что ей такие нравятся.

На кассе смотрю на ленту и думаю, что за десять лет ни разу не покупал еду не себе. Тётка передо мной выкладывает то же самое, только на четверых, и у неё в тележке ещё стиральный порошок, и в этом сходстве есть что-то, от чего я предпочитаю отвернуться.

В телефоне заказываю роллы на её адрес, беру много, наугад, потому что не знаю, что она любит, и понимаю, что не знаю, и что спросить не догадался.

Еду по Москве с пакетами на коленях и думаю о том, что Марат про неё знает. Это не новость, Марат знает всё о своих людях, новость в том, что он решил произнести это вслух. Он не угрожал. Он проверял, есть ли у меня место, куда можно нажать, и я показал ему это место сам, потому что промолчать было нельзя. Теперь мы оба знаем, где оно, и оба знаем цену, и я до конца жизни буду думать, правильно ли я сегодня ответил.

И скоро я окажусь в её квартире, и она будет сидеть на полу с ноутбуком на коленях, в шортах и моей футболке, и я разберу пакеты, и она будет рассказывать про лонгрид, про Вику, про Машу. Её обычная человеческая жизнь будет обтекать меня, как тёплая вода, и мне будет хорошо, и ей я об этом не скажу.

Паркуюсь у дома, смотрю на её окно: свет, раздвинутая штора.

Поднимаюсь, ключ в замок, тяжёлый щелчок.

Она сидит на полу, спиной к стене, с ноутбуком на коленях, волосы собраны в дурацкий пучок, из которого выбиваются пряди. Поднимает голову, и на её лице сразу всё вместе, облегчение, злость, радость, и мне хочется вдавить её в стену и целовать, пока из этих трёх не останется одно.

Вместо этого перешагиваю через её ноги, иду на кухню и ставлю пакеты на стол.

— Ого, сколько там всего...

— Достаточно.

Она встаёт, заглядывает и вытаскивает йогурт в стеклянной банке, и на секунду у неё делается странное лицо.

— Эл, это на неделю.

— На четыре дня, если не забывать есть. Следи за этим.

Разбираем пакеты, она подаёт мне продукты и я складываю их в холодильник, где до сегодняшнего вечера жили кетчуп и половина лимона, и лимон я выбрасываю, потому что он уже больше похож на инсталляцию. Когда приезжают роллы, я встречаю курьера сам, потому что моя футболка на ней едва достаёт середины бедра.

Она рассказывает, что Вика дала ей тему про подпольные бойцовские клубы, и я фыркаю, а она говорит, что это серьёзно и что ей нужен источник изнутри, и смотрит на меня. Я разворачиваю пакет, говорю «нет», она говорит «я не спрашиваю» и ухмыляется, прикусывая губу, и я откладываю роллы до лучших времён.

— Не делай так.

— Что?

— Губу. Не кусай.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда ты это делаешь, мне становится сложно поддерживать беседу.

Её щёки розовеют. Она отводит глаза на секунду и возвращает взгляд, упрямая, не прячется.

— Может, я поэтому и делаю.