Алёна

Утром он рядом, поверх одеяла, в штанах и без футболки, уткнувшись лицом в мою подушку. Рука откинута ладонью вверх. Над бровью белеет бабочка пластыря, под глазом залегла тень синяка, по рёбрам разлился фиолетовый след.

Он дрался. Вчера, пока молчал и пока я ходила по кухне и набирала его номер, он был в подвале. А потом игнорировал, и только среди ночи открыл мою дверь ключом и лёг рядом, не разбудив.

Я лежу и смотрю на него. Во сне у него другое лицо: лоб разгладился, ресницы кажутся длиннее и темнее, губы приоткрыты. Шрам на скуле и рассечение над бровью не дают забыть, с кем я сплю, и это, наверное, к лучшему.

Я должна злиться. Он не отвечал, исчез, вернулся побитый, и правильные слова у меня заготовлены с ночи.

Он открывает глаза. Серые, на секунду пустые, потом они находят меня, и в них мелькает мягкость, которую он тут же убирает. Лицо твердеет, контроль возвращается на место деталь за деталью, и я успеваю поймать этот момент сборки.

— Доброе утро. — Ровно. У меня было время отрепетировать.

— Алёна.

— Ты дрался вчера.

Он садится медленно, бережно к рёбрам, проводит рукой по лицу.

— Да.

— И не отвечал.

— Да.

— Почему?

Он молчит и смотрит на свои руки, на свежие ссадины поверх белых рубцов, которые я целовала позавчера.

— Потому что не хотел, чтобы ты видела меня после.

— Каким после?

Он поднимает голову.

— Таким, какой я есть, когда тебя нет рядом.

За окном воскресное утро, птицы, чей-то ребёнок орёт во дворе про самокат.

— А какой ты есть? — тихо.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что ты дерёшься за деньги, работаешь на человека, о котором не рассказываешь, и что шрам на боку у тебя не от операции, а откуда, ты мне не скажешь. Знаю, что у меня ты засыпаешь без кошмаров, а у себя не спишь до трёх. Я не знаю другого: почему ты отталкиваешь меня каждый раз, когда становится по-настоящему хорошо. Ты можешь вжать меня в стену и держать за горло, но не можешь ответить на звонок.

Его челюсть сжимается, желваки ходят под кожей.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Тогда расскажи.

Он встаёт и принимается ходить по комнате, два шага к окну, два обратно, потом останавливается спиной ко мне, и я понимаю, что говорить он будет только так, не глядя.

— Шрам на боку. — Голос глухой. — Мне было четырнадцать. От парня из старшего отделения, ночью. Хотел того, что я не хотел отдавать. Отбился. Шрам это результат.

Внутри у меня медленно растекается холод от солнечного сплетения вниз, и руки на одеяле сами собираются в кулаки. Четырнадцать. Ночью. Лезвие. И вся его манера жить, весь этот контроль над каждым мускулом лица, встаёт на место так аккуратно, что мне становится нехорошо от собственной догадливости.

— А потом был Марат. Мне шестнадцать, он увидел, как я дерусь, и забрал. Дал работу, деньги, безопасность. Не как человеку, а как функции, но и этого хватило.

Он оборачивается, и на его лице нет ничего, кроме отполированной пустоты.

— Марат хочет, чтобы я работал на другого человека, напрямую. Другие деньги, другая работа. Если соглашусь, ты не захочешь знать, чем я занимаюсь. Я сам не захочу.

— Тогда не соглашайся.

— Ему не говорят «нет».

— Почему?

— Потому что он выжмет из тебя «да» любыми способами, и единственный способ, который сработает на меня — это ты.

По спине бежит холодок.

— Пусть попробует.

— Ты ненормальная.

Я встаю и подхожу. Он у окна, высокий и побитый, я перед ним босая, в его футболке, и мне нужно произнести одну вещь, которую я сформулировала ночью и от которой мне самой страшно.

— Если ты пойдёшь к нему, вот что будет наверняка: я не буду ждать. Не потому, что не хочу, а потому, что я слишком долго ждала человека, который выбирал всё, кроме меня. Я больше не буду ничьим «потом». Ни Максима, ни твоим. Заебалась.

— Кто такой Максим?

Имя вылетело и теперь лежит между нами, и подобрать его обратно не получится.

— Бывший. Три года. Питер.

— Он тебя бил?

— Нет. Хуже. Он делал так, что я переставала себе верить, слово за словом, день за днём, пока от меня ничего не осталось.

Его лицо меняется. Пустота уходит, вместо неё поднимается тёмная тяжёлая волна, зрачки заливают радужку почти дочерна, кожа на скулах белеет от того, как сжата челюсть.

— Фамилия.

Одно слово, без интонации, и именно от этого отсутствия интонации у меня по затылку проходит холод.

— Нет.

— Фамилия и возраст. Больше мне ничего не нужно.

— Нет. Он моё прошлое, и мне не нужно, чтобы ты ехал в Питер объясняться кулаками. Мне нужно, чтобы ты был здесь и решил...

— Что решил?

— Как устроить свою жизнь так, чтобы в ней нашлось место для меня.

Он долго молчит, потом делает шаг и поднимает руку. Побитые пальцы ложатся мне на шею, большой находит пульс, и хватка выходит мягкой, но ощутимой, собственнической даже сейчас.

— Я не стану другим. Не назло, просто другого во мне нет. Я не стану мягким, не стану тем, кто дарит цветы и водит по ресторанам. Моя жизнь не изменится только из-за того что тебе так захотелось. Я буду драться, приходить с кровью и просыпаться от кошмаров, и лучшей версии меня уже не будет, это не починить. Я такой, Алёна, и я не собираюсь за это извиняться. Это то, что тебе нужно знать, и я хочу убедиться, что ты четко это осознаешь, и если ты рассчитываешь сделать из меня человека — не стоит даже пытаться, не произойдет никакой метаморфозы, из чудовища я не превращусь в принца.

Я не могу сдержать улыбку, потому что Эл, который делает отсылки на диснеевские мультики — это что-то новенькое.

— Я не прошу об этом. Я прошу не исчезать из моей жизни и не делать того, из-за чего тебе самому станет хуже. Просто. Не делай. Хуже.

Его большой палец ложится мне на подбородок и приподнимает его, и я задираю лицо и не отвожу взгляд. Он всматривается в мое лицо, рассчитывая понять, кривлю ли я душой, откровенна ли я. А я откровенна. Я беру его руку и целую внутреннюю сторону ладони, слегка прикусывая.

— Чудовищем он мне всегда нравился больше.

Его глаза мутнеют, ресницы дрожат. Веки опускаются и он тяжело выдыхает.

— Я поговорю с Маратом. Если кто и сможет это уладить, то он. Бои мои. Это решаю я, не Марат и не ты.

— Я не просила тебя бросать.

— Знаю. Уточняю, чтобы потом не было разговоров.

Кладу ладонь ему на грудь и нахожу под ней сердце, быстрое. Он никогда не признает, что нервничает, но сердце у него не обучено врать.

Он притягивает меня, за шею, пока его лоб не касается моего.

— Я не хороший человек.

— Ты и не плохой. И ты это знаешь.

Он целует меня жёстко и глубоко, рука на моей шее держит и направляет, зубы прихватывают нижнюю губу, и я чувствую медный привкус, мой или его, не разобрать. Целует так, будто доказывает что-то, и доказывает не мне. Потом отрывается, и его большой палец проходит по моей губе, по следу собственных зубов.

— Завтрак?

— Ты готовишь?

— Я варю кофе. Остальное твоя проблема.