Эльдар

Первая суббота августа. Подвал на Варшавской. Мой противник Дима, девяносто шесть кило, бывший десантник, бьёт коротко и грязно. Марат сказал второй раунд, я сказал ладно.

Руслан бинтует мне руки. Костяшки зажили криво, с белыми полосками свежих рубцов. Она целовала их вчера утром, по одному, прижимаясь губами к каждому бугорку, и не сказала при этом ни слова. Просто взяла мою руку и целовала, а я лежал, смотрел в потолок и думал о том, как хорошо смотрелись бы эти губы на моём члене. А потом обнаружил, что это была вторая мысль. Первая была: пусть не отпускает. От первой мне захотелось встать и уйти.

Потому что страшно.

Руслан заканчивает и затягивает бинт.

— Эл.

— Что?

— Она знает, что ты здесь сегодня?

— Нет.

— Может, стоит…

— Руслан.

Он замолкает. Хороший друг, знает, где стена, и не бьётся в неё лбом, в отличие от меня.

Три недели с ней, и я не узнаю собственную жизнь. Я ночую у неё четыре ночи из семи. Покупаю ей круассаны по утрам, потому что она не завтракает и к полудню у неё начинают дрожать руки. Варю кофе в турке. У неё в ванной стоит моя зубная щётка.

А у меня в кармане её ключ. Я десять лет не оставлял в чужих квартирах даже зажигалки, а теперь ношу с собой её ключ и проверяю карман по три раза в день.

И я до сих пор не трахнул её так, как хочу. По-настоящему. Каждый раз меня что-то удерживает, и это не нежность. Страх. Если я отпущу себя полностью, не руки и не тело, а то, что стоит за ними, ту голодную дрянь, которая живёт у меня под рёбрами, она увидит. И в её глазах впервые появится то, что я вижу у всех остальных, и я потеряю единственного человека, который смотрит на меня иначе.

Звонок. Выхожу в ринг.

Дима квадратный, с перебитым носом, глаза маленькие и мутные. Первый раунд он давит, я двигаюсь и пропускаю по корпусу, в правый бок. Толпа орёт, Марат сидит в первом ряду и не смотрит на бой, он смотрит на людей, которые смотрят на бой.

Второй раунд. Дима идёт ва-банк, размашистый правый в висок. Ухожу, бью в печень, он складывается, и я добиваю двумя быстрыми в челюсть. Бетон, глухой звук, тишина. Потом рёв.

Руслан в подсобке обрабатывает рассечение над бровью, несильное, Дима зацепил в первом. Кровь стекает по виску, по шраму на скуле.

Телефон вибрирует. Она.

«Где ты?»

Смотрю на экран. Десять вечера, и в это время я обычно уже у неё, в дверях, или в окне. Она привыкла. Я позволил ей привыкнуть, и это ошибка, потому что привычка превращается в ожидание, ожидание в зависимость, а зависимость это рычаг. Я не даю рычагов никому, включая себя.

Не отвечаю.

Одеваюсь. Куртка, мотоцикл, Варшавская, кольцо, дом. Ветер в лицо, рёбра ноют, над бровью пульсирует бабочка пластыря.

Двор. Её окно горит, штора раздвинута. Она стоит у подоконника с кружкой и телефоном и набирает, и мой телефон вибрирует в кармане.

Не беру.

Поднимаюсь к себе. Захожу в квартиру, где пахнет бетоном и сигаретами, стою в коридоре и дышу этим воздухом. Мой. Правильный. Тот, в котором я никому ничего не должен объяснять.

Телефон. Снова она.

«Эл, в чем дело?»

Набираю ответ. Стираю. Набираю. Стираю. Кладу телефон экраном вниз, иду в душ. Горячая вода по плечам, по рассечению, где щиплет, по рёбрам. Кровь Димы вымывается из-под ногтей розовой водой в белую раковину.

Мой ритуал. Мой мир, в котором всё делится на до и после этой раковины.

Выхожу из душа, встаю у окна. Она всё ещё там, ходит по кухне, звонит, и мой телефон вибрирует на столе.

Не беру, потому что если возьму, то пойду к ней. А если пойду, то приду с рассечением, с чужой кровью под ногтями и с конвертом от Марата во внутреннем кармане, и она увидит. Она журналист. Она смотрит, видит, складывает и задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов, пригодных для произнесения вслух.

Ответы ей не понравятся, потому что я не парень, который варит кофе и носит круассаны. Я парень, который бьёт людей за деньги и стоит за плечом Марата, пока тот делит территорию с людьми, от которых пахнет кровью и дорогим парфюмом. Инструмент. Дорогой и хорошо работающий, и до недавнего времени меня это устраивало полностью.

Телефон. Не она. Марат.

— Ильяс хочет ещё одну встречу. Хочет работать с тобой напрямую.

Молчу. Марат ждёт, и в его молчании слышно, что он уже знает мою реакцию.

— Это другие деньги. Другой уровень. И другая работа.

— Какая работа?

— Обсудим в среду.

Сбрасывает. Я стою у окна с телефоном в руке, и в животе холодеет. Ильяс это не Марат. Марат бизнес: подвалы, долги, бои, конверты, жёстко и грязно, но по правилам, которые я знаю наизусть. Ильяс темнее. Его люди, те, что стояли у стены в ресторане, не охрана. Я видел их глаза и знаю этот взгляд: убийство стоит им столько же усилий, сколько мне стоит завязать шнурки.

«Другая работа» означает вещи, после которых руки не отмываются. Не та кровь, что уходит в раковину после боя.

Её окно. Она отошла от подоконника, свет погас.

Одно сообщение:

«Я не буду бегать за тобой. Но я буду здесь, когда ты перестанешь бегать от себя.»

Читаю трижды. Кладу телефон на грудь. Закрываю глаза.

Эта девчонка, которая пишет «НЕТ» маркером и не опускает глаз, думает, что я бегаю от себя. Она ошибается. От себя я не бегаю, я себя знаю лучше, чем хотел бы. От меня следовало бы бежать ей, но она слишком упрямая, чтобы послушать. Она из тех людей, кого нужно беречь от таких как я.

Попытаться объяснить это означает объяснить всё: детдом, Марата, шрам на боку, а если я начну объяснять, то не остановлюсь, потому что с ней у меня нет тормозов ни в постели, ни за её пределами.

Четыре утра. Не сплю. Мокрый от пота, кошмар привычный, детдомовский коридор и шаги за спиной.

Встаю, надеваю штаны.

Её дверь. Мой ключ.

Тихо.

Она спит на боку, лицом к стене, одеяло сбилось, голые плечи, позвоночник, родинка на лопатке.

Ложусь рядом, не раздеваясь и не касаясь, потому что не имею права касаться после того, как весь вечер молчал.

Её дыхание ровное и глубокое. Она не просыпается.

Лежу и смотрю на её затылок.

— Я бы отдал всё, чтобы ты была в безопасности, — говорю шёпотом.

Закрываю глаза, слушаю, как она дышит, и подстраиваюсь под этот ритм, пока он не становится моим.

Кошмар не возвращается. А в среду будет Марат, и он назовёт цену, и я уже знаю, что не смогу сказать ему «нет» так, как она говорит это мне.