Алёна

Просыпаюсь от запаха кофе.

Не растворимого, а густого и плотного, с горчинкой, сваренного в турке. Лежу с закрытыми глазами и пытаюсь вспомнить, когда я откапывала турку из коробки. Не откапывала. Всё еще в коробке, между «КНИГАМИ» и «РАЗНЫМ».

Открываю глаза.

Его сторона кровати пустая, простыня смята, подушка вдавлена. Пахнет им и мной и тем, что мы делали ночью, и от этого запаха тянет внизу живота, по инерции.

Сажусь. На простыне лежит серебристый вибратор. Открыто, посреди белой ткани, поблёскивает в утреннем свете, и я смотрю на него и думаю, что чуть больше границ, а сегодня у меня есть новый опыт.

Встаю. Иду на кухню.

Он стоит у плиты, босой, в спортивных штанах, без футболки. Утренний свет ложится на его спину, широкую, с двумя длинными красными полосами от моих ногтей, и татуировки двигаются, когда он поворачивается. В руке турка. Медная, маленькая, не моя.

— Ты принёс турку.

Он оборачивается. Серые глаза, волосы в беспорядке, след от подушки на щеке, ленивая ухмылка одним уголком рта.

— У тебя не было.

— У меня была. В коробке.

— Ты живёшь здесь вторую неделю и не распаковала турку. Преступление.

Он наливает кофе в мою "выходную" кружку. Чёрный, без сахара и без молока. Обычно я пью с молоком.

Беру кружку и пью без всего.

Он прислоняется к столешнице, скрестив руки, и разглядывает меня сверху вниз, а я стою в трусах и майке, с волосами как гнездо, и чувствую себя полностью прочитанной. Как будто он видит под кожей каждый синяк, который оставил, и заранее размечает те, которые оставит.

— Тебе на работу.

— Через полтора часа.

Он пьёт кофе, я пью кофе. Нормальное утро двух людей, которые четыре часа назад занимались тем, от чего у меня до сих пор подгибаются ноги, и меня удивляет, до чего легко эта нормальность встала на место.

— Эл.

— Да.

— Мне не стыдно.

Он криво улыбается.

— За что именно?

— За вибратор.

— Не должно быть.

Смотрю на него. Он смотрит на меня. Ни тени насмешки, спокойный серьёзный взгляд, будто женщина, покупающая себе вибратор, это норма, и обсуждать тут нечего. Максим однажды нашёл мой старый, и неделю шутил, что, значит, его уже недостаточно, и улыбался при этом, а глаза оставались холодными, и я выбросила игрушку и больше не покупала. Позже выяснилось, что дело было не в игрушке, а в том, что мне не полагалось иметь ничего своего.

Перед работой иду в душ, а когда выхожу из ванной. Он сидит на кухне, и перед ним мой ноутбук. Открытый.

Внутри мгновенно холодеет.

— Это мой ноутбук. — Голос выходит жёстче, чем я планировала, и я об этом не жалею.

— Стоял открытый. Я искал зарядку для телефона.

— В ноутбуке?

Он поднимает глаза. На экране мой черновик про заброшенные кинотеатры, а рядом вкладка браузера. Инстаграм. Видео, где он молотит грушу. То самое, которое я нашла в первый день и, разумеется, не закрыла, потому что вкладки я не закрываю никогда.

— Двадцать тысяч просмотров, — и в голосе у него не злость, а веселье. — И ты среди них. В первый день. Журналистка, значит. Хоть бы лайк поставила.

— Я проверяла, кто мой сосед. Это нормально, когда видишь кровь на руках в три ночи.

— Нормально позвонить в полицию.

— Кажется, мы это уже обсудили.

Он закрывает ноутбук, встаёт, подходит вплотную. Его рука ложится мне на шею, туда, где ночью лежала его ладонь, и большой палец мягко проходит по пульсу.

— Не копай, Алёна. В меня, в мою жизнь. Тебе не понравится то, что найдёшь.

— Может, я хочу знать.

— Может. Но не так. Хочешь знать — спроси. Я отвечу. Или не отвечу. Но не копай за моей спиной.

Голос у него ровный, без нажима, а в глазах просьба, и просит он единственным доступным ему способом, через приказ, и я это вижу и всё равно чувствую, как во мне поднимается упрямство.

— Ладно.

Он наклоняется и целует меня в лоб, тёплыми сухими губами, на секунду. И уходит, и дверь закрывается тяжёлым щелчком нового замка.

Я стою в прихожей и трогаю пальцами лоб.

В метро держусь за поручень и думаю о том, что этот человек вошёл в мою квартиру ночью со своим ключом, нашёл мой вибратор, залез в мой ноутбук и варит мне кофе в турке, принесённой из своей квартиры. И я всё это позволяю, и позволяю не по слабости, а сознательно, что делает ситуацию хуже, а не лучше.

Три года с Максимом научили меня одному: контроль умеет выглядеть как забота. «Я просто беспокоюсь» означало «не выходи без меня». «Давай я закажу за тебя» означало «твой выбор не обсуждается». Тихий, вежливый, незаметный контроль, от которого уменьшаешься на миллиметр в день и не замечаешь, пока не исчезнешь целиком.

Эл не тихий. Эл громкий. Он не прячет своё вмешательство за вежливостью, он входит с ключом, берёт что хочет, произносит «не копай» и смотрит в глаза, пока произносит. И в этой открытости есть то, чему я доверяю больше, чем деликатности. С ним видно, где я стою. С Максимом я не видела, пока не упала.

Хотя аргумент, если разобрать его на части, звучит подозрительно похоже на аргументы всех женщин, о которых я писала свои тексты. «Он хотя бы честный» это не индульгенция, это описание манеры.

Катя сказала бы: красные флаги, ключ без спроса, ноутбук, «не копай», собирай вещи.

И Катя была бы права. И одновременно нет, потому что Максим никогда не затихал от моей руки на груди после кошмара, не менял мне замок и не смотрел на меня так, будто я единственный источник света в комнате без окон.

Редакция. Вика, Лёша, Маша с кофе и с глазами, направленными точно на мою шею.

— Воротник. Заправь.

Заправляю.

— Он опять ночевал?

— Маша.

— Ты светишься. Вика уже спрашивала, не влюбилась ли ты, потому что твой последний черновик получился подозрительно живой.

Открываю ноутбук. Черновик. Кинотеатры. А в голове его голос в темноте.

К обеду написано две тысячи знаков, и одно предложение я перечитала трижды. У меня нет его номера. Он был у меня ночью, утром варил кофе, а я не знаю его номер. Не знаю фамилию. Не знаю, сколько ему лет, двадцать пять, двадцать семь. Не знаю ничего, кроме имени, адреса и того, как он звучит, когда кончает.

И того, что он принёс турку.

Звоню Кате.

— Ты с ним спишь, — сообщает она весело.

— Откуда…

— Ты молчала три дня. По голосу секс.

Рассказываю без подробностей. Что он приходит ночью, что у него ключ, что варит кофе. Что у него шрамы. Что ходит на встречи в костюме с людьми, о которых не рассказывает. Что сказал «не копай».

— Алён. — Осторожно, тем самым голосом, каким она разговаривала со мной в самом начале истории с Максимом. — Ключ без спроса. «Не копай». Это красные флаги.

— Знаю.

— Тогда зачем звонишь?

Молчу.

— Потому что мне хорошо. И я себе не доверяю. В прошлый раз всё было не так, и это оказалась ловушка, и я не понимаю, сейчас всё по-настоящему или просто по-другому, а я опять не вижу очевидного.

Катя молчит долго.

— Даже если... Это не значит, что это безопасно. Это значит, что по-другому. Но, Алён. Не теряй себя. Ты слишком долго возвращалась.

— Не потеряю.

Вечером еду домой. Двор, арка, его мотоцикл у бордюра. Поднимаюсь к себе.

На кухонном столе бумажный пакет. Два круассана с миндальным кремом. И салфетка, на которой чёрным маркером, крупным угловатым почерком:

«Турку не сжигай. Мой номер внизу.»

Десять цифр.

Стою с салфеткой, и в груди становится тесно.

Сохраняю номер. Набираю:

«Круассаны это взятка за ноутбук?»

Ответ приходит быстро.

«Круассаны потому, что ты не завтракала.»

«Ты за мной следишь?»

«Смотрю. Это другое.»

«Это какое?»

Точки. Исчезают. Появляются снова.

«Следят, чтобы контролировать. Смотрят, потому что не могут оторваться.»

облокачиваюсь на стол и прижимаю телефон к груди. В окне напротив тёплый свет.

Не отвечаю. Пусть подождёт.

Ем круассан. Через десять минут он появляется в своём окне со стаканом в руке, останавливается, смотрит на моё.

Поднимаю круассан. Молчаливый тост.

Он качает головой и ухмыляется.

Телефон:

«Открой штору шире. Плохо видно.»

Улыбаюсь. Откусываю круассан. Штору не трогаю.