Алёна

В редакции я правлю концовку лонгрида, а Маша смотрит на меня поверх монитора с видом кота, который обнаружил незакрытую банку сметаны и решает, с какой стороны заходить.

— Алёна.

— Что?

— У тебя засос на шее.

— Это аллергия.

— Аллергия в форме рта?

Поправляю воротник, бесполезно, засос слишком высоко, на самом изгибе шеи, фиолетовый, с чётким контуром зубов. Он оставил его нарочно, зная, что рубашка не прикроет. Подпись на видном месте, чтобы её прочитал весь офис и, главное, я сама каждый раз, когда посмотрю в зеркало в туалете.

— Это сосед. — Маша произносит это без вопросительной интонации, как диагноз.

— Маша.

— Который с мотоциклом и татуировками? С подпольных боёв?

— Мы не будем это обсуждать.

— Мы абсолютно точно будем. Не сейчас, потому что Вика сканирует нас рентгеном. В обед ты мне всё расскажешь.

В обед сидим в кофейне на углу с хорошим латте и плохими сэндвичами, и я рассказываю ровно столько, сколько можно произносить в общественном месте. Что он пришёл ночью, в грозу. Что побил человека, который стоял у моего подъезда. Что остался.

Я не рассказываю, как стояла перед ним на коленях на мокром кафеле и как он держал мою голову двумя руками. Что я кончила три раза от его рта и пальцев. Что утром он входил в меня медленно, и я чувствовала каждый миллиметр, и это было так хорошо, что я чуть не заплакала.

Всего этого я не рассказываю, но, судя по всему, на лице написано достаточно, потому что Маша ставит чашку.

— Ого.

— Что «ого»?

— У тебя глаза как у человека, который видел бога.

— Маша.

— Или чёрта. Чёрта, который оказался очень горячим.

Прикрываю лицо ладонями, она смеётся громко, бариста оборачивается.

— Алён. Это здорово, я вижу, что тебе хорошо, у тебя щёки горят и ты весь день улыбаешься монитору. Но ты уехала из Питера от одного мудака, и мне не хочется, чтобы ты нашла другого в Москве.

Про Максима я ей подробно не рассказывала, только что уехала из-за отношений. Маша умная. Маша видит.

— Он не Максим, — отвечаю тихо.

— Откуда ты знаешь?

Оттуда, что Максим никогда не дрожал, касаясь моего лица. У Максима не ломался голос, когда он говорил то, что не хочет, но то, что должен. Максим делал больно словами, тихо и методично, год за годом, как вода точит камень, и я не замечала, пока от меня не осталась каменная крошка.

Эл опасен, но не так. Он не точит, он бьёт открыто и оставляет следы, которые я могу увидеть, потрогать и посчитать, и решить, хочу ли я чтобы они оставались в моей жизни.

Я хочу.

— Просто знаю, — отвечаю Маше, и она качает головой, но не спорит.

После обеда переписываю финал. Вика читает и кивает: «Лучше. Ещё раз пройдись по концовке, слишком мягко заканчиваешь, мне нужен удар, а не подушка». Киваю и думаю, что Вика и Эл нашли бы общий язык, оба разговаривают ударами.

В шесть выхожу из офиса. Стою в вагоне, держусь за поручень и чувствую всё тело сразу. Бёдра ноют, внутренняя сторона бёдер натёрта его щетиной, между ног саднит. Засос пульсирует, когда поворачиваю голову. Следы зубов на рёбрах горят под рубашкой.

Он утром пообещал, что я буду думать о нём весь день, и оказался прав по всем пунктам, и меня это злит, потому что он не имеет права знать моё тело лучше меня после одной ночи. Хотя, если честно, знать его лучше меня было несложно. Я им годами не интересовалась.

Выхожу из метро.

Направляюсь к витрине с матовым стеклом, мимо которой ходила каждый день и ни разу не задержалась, потому что не думала, что мне это может быть нужно. Ноги сворачивают сами.

Внутри тихо и темно. Я хожу вдоль полок с лицом человека, выбирающего зубную щётку, и щёки у меня горят так, что, наверное, видно с улицы. Плачу картой, беру плоский бумажный пакет без логотипа и выхожу, и всю дорогу до дома у меня ощущение, что все пялятся и сумка просвечивает.

Двор. Вечер тёплый, его мотоцикл у бордюра блестит под фонарём.

Поднимаюсь к себе, достаю ключ и на автомате тычу им в замок. Ключ не входит. Пробую ещё раз, уже разглядывая, куда сую, и только теперь до меня доходит, что скважина другой формы.

Замок не мой. Новый, тяжёлый, серебристый металл вместо старой латуни, и латунь я помню только потому, что каждый вечер попадала в неё вслепую.

Первая мысль нормальная и успокоительная: я ошиблась этажом. Такое со мной было дважды за первую неделю, и я делаю шаг назад, чтобы посмотреть на номер и убедиться.

Это мой этаж. Моя квартира. Мой коврик. Моя царапина на дверном полотне, оставленная грузчиками с кроватью.

И листок, сложенный вдвое и заткнутый между дверью и косяком, на уровне глаз, так что не заметить его можно только в том случае, если тыкать ключом в темноте и не поднимать головы.

Разворачиваю. Чёрный маркер, крупные угловатые буквы, ни обращения, ни подписи.

«Ключи в почтовом ящике.»

Спускаюсь. Ящики в подъезде висят рядом с батареей, покрашенные тем же зелёным, что и стены, и мой на удивление цел, хотя соседние можно открыть ногтём без всякого ключа.

Дверца со скрипом отворяется, достаю пакет. Что-то я сильно сомневаюсь, что в комплекте было два ключа.

Поднимаюсь обратно. Я должна злиться по-настоящему. Он поменял мой замок, не спросив, влез в моё пространство, и все правильные слова у меня есть.

Вместо этого открываю дверь новым ключом, захожу и запираю за собой. Замок щёлкает тяжело и глухо, совсем не так, как жиденькая старая защёлка, и от этого звука мне спокойно.

Стою в прихожей и прижимаю ключи к груди.

Человек, который состоит из кулаков, шрамов и подвалов, поменял мне замок, потому что мой был дерьмовый, он это заметил и не смог пройти мимо. И я понимаю, что мне придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что я чувствую, и что сегодня я выберу второе.

Иду на кухню, ставлю чайник, подхожу к окну.

Его окно горит тёплым светом настольной лампы. Он сидит на кухне в чёрной майке, руки на столе, стакан для виски. Он смотрит на меня. Он ждал.

Поднимаю ключи. Показываю ему. Видно, как он откидывается на стуле и ухмыляется одним углом рта, невозможной своей ухмылкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Беру маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле задом наперёд:

С. П. А. С. И. Б. О.

И ниже:

Я. З. Л. Ю. С. Ь.

Он смотрит и читает. Ухмылка становится шире, оба угла рта, белые зубы. И выражение лица у него тёплое и опасное одновременно. А может, мне только кажется

Он встаёт, подходит к окну и пишет пальцем:

Т. В. О. Й. К. Л. Ю. Ч.

Пауза.

М. О. Й. К. А. Р. М. А. Н.

Стою с кружкой чая, и в груди тесно, будто рёбра стали меньше, а сердце больше.

Он задёргивает штору.

Я стою ещё немного и задёргиваю свою. Впервые с тех пор, как переехала.

И не потому, что хочу спрятаться. Хочу, чтобы ему настолько понадобилось увидеть меня за этой шторой, что он бы не выдержал и пришёл.

Ночью я утыкаюсь в ту сторону подушки, где лежал он, и засыпаю быстрее, чем во все предыдущие ночи.

А в половине первого ночи в моей двери проворачивается ключ.