Я просыпаюсь от густого, обволакивающего тепла, которое не имеет никакого отношения к тонкому одеялу.

Его рука тяжело и по-хозяйски лежит у меня на животе, горячая, с длинными пальцами, которые даже в глубоком сне намертво сжимают простынь. Он собирает её в грубую складку на моём боку и притягивает меня к себе с такой собственнической силой, в которой явно нет ничего от сознательного решения. Он спит, но его тело всё равно меня держит. И от этого бессознательного жеста, от глухой физической жадности, которая не выключается даже во сне, у меня к горлу подкатывает что-то горячее и солёное, от чего хочется одновременно смеяться в голос и плакать.

Второе, что я осознаю, это его дыхание на моём затылке. Ровное, медленное, обжигающее, с ритмом, который я уже выучила наизусть, потому что именно под него засыпала: длинный выдох, чуть более короткий вдох, секундная пауза, и снова. Его грудная клетка мерно поднимается и опускается за моей спиной, и мои собственные рёбра инстинктивно подстраиваются под этот ритм. Мы дышим вместе. Я смотрю в стену и думаю, что могла бы вообще никогда не вставать, могла бы лежать здесь, в этом коконе, до полудня, до самого вечера, пока пыльный чердак не станет единственным местом на земле, которое я помню.

Третье — его тяжёлое бедро, вклинившееся между моих, и утреннее мужское возбуждение, плотно прижатое к пояснице. Оно ощущается даже через ткань боксеров, которые он натянул глубокой ночью, прежде чем рухнуть рядом и обхватить меня обеими руками. Моё тело реагирует мгновенно: пульс срывается на бег, низ живота заливает тяжёлым теплом. Я рефлекторно сжимаю бёдра и чувствую, что мышцы там новые, незнакомые, сладко тянущие. Это физическая память о вчерашней ночи, намертво впечатанная в тело.

Я счастлива.

Эта мысль приходит так просто, без предупреждения, без долгой философской подготовки, и её кристальная простота меня пугает. Я не привыкла к счастью и не умею его носить, как забитые девочки не умеют носить яркие открытые платья: всё время кажется, что все вокруг смотрят, что сейчас обязательно отберут, что это просто чудовищная ошибка в небесных расчётах и скоро кто-нибудь пересчитает баланс. Но прямо сейчас, в этой залитой солнцем комнате, под его рукой, которая жадно мнёт ткань на моём животе, я разрешаю себе это слово целиком, без трусливых оговорок, без вечных «но» и «если». Я счастлива.

Я осторожно переворачиваюсь в кольце его рук, медленно, буквально по миллиметру, в панике замирая каждый раз, когда его дыхание хоть чуть-чуть сбивается. Его рука соскальзывает с живота на бедро и снова крепко сжимается, во сне, на глухом рефлексе. Я оказываюсь лицом к нему и просто смотрю.

Когда он спит, он совершенно другой. Без своей фирменной кривой ухмылки, без вечного стального напряжения в челюсти, без того цепкого хищного сканирования пространства, которое я привыкла видеть в его глазах. Лицо расслабленное, стёртое, мягкое, и от этой беззащитной мягкости он выглядит лет на пять моложе. Тёмные волосы в беспорядке упали на лоб, ресницы неожиданно длинные и густые. Я думаю о том, что если бы сказала ему это вслух, он бы точно скривился. Губы чуть приоткрыты, нижняя заметно припухла, и на ней горит крошечный след от моих зубов, маленькая бордовая точка, от вида которой мне становится одновременно дико стыдно и обжигающе горячо.

Я целую его в лоб. Невесомо, едва касаясь, только самым краешком губ, без нажима. Потом в переносицу. В излом брови. В закрытое веко, где кожа такая полупрозрачная и тонкая, что я чувствую дрожание глазного яблока, и от этой хрупкости мне хочется обхватить его лицо обеими руками и никому в этом мире не отдавать. Целую бледную родинку на скуле, которую раньше не замечала, потому что она вечно прячется в тени.

Он не просыпается. Только глубоко, хрипло вздыхает и притягивает меня к себе ещё крепче. Его рука на бедре собственнически ползёт выше, на талию, на рёбра, и сжимает меня с такой силой, что я слышу, как под нами жалобно скрипят пружины.

Мне нужно в туалет.

Мысль максимально прозаическая и приземлённая, с хрустом разрушающая всю хрустальную поэтику момента. Но полный мочевой пузырь не считается с высокой поэтикой. Я начинаю аккуратно, по миллиметру выпутываться из его объятий, и на деле это оказывается задачей уровня ювелирной сапёрной работы: каждый раз, когда я сдвигаю одну его тяжёлую руку, вторая тут же компенсирует это, сжимая меня ещё крепче. Как будто его тело жёстко запрограммировано на удержание, и никакой сон не способен эту программу обнулить. Мне приходится сдвигать его предплечье по сантиметру, каменеть, ждать, пока дыхание снова выровняется, и двигаться дальше. Вся эта спецоперация занимает минуты три, и за эти три минуты я успеваю с улыбкой подумать, что выпутаться из его рук в сто раз сложнее, чем в них попасть. И что это абсолютно правильно. И что мне это безумно нравится.

Встаю. Холодный шершавый дощатый пол обжигает босые ступни. Мои ноги ватные и непослушные, словно вчерашняя ночь вытащила из них все кости и забыла вернуть обратно. Между ног ощутимо тянет, не больно, но этот сладковатый интимный дискомфорт заставляет меня по-новому осознавать собственное тело. Я не знаю, как к этому относиться, поэтому просто фиксирую ощущение в памяти и иду дальше.

Натягиваю бельё. Его безразмерную футболку, которая насквозь пропахла им, раскалённым металлом, хвоей, старой кожей и мужским потом. Я поднимаю ворот прямо к носу и жадно вдыхаю, стою так секунду, как полная идиотка, втягивая запах мужчины, который спит на расстоянии двух метров от меня. И мне не стыдно. Ни капли не стыдно за то, чего хочет моё тело.

Вещи. Вчера ночью, возвращаясь с озера, мы не стали их надевать. Точнее, у нас была острая, жгучая, обоюдная потребность не одеваться. Мы шли через тёмный двор: я в одном белье и его футболке, он в одних джинсах. Я тихо смеялась, он прижимал палец к моим губам, а сосновые иголки больно кололи ступни. Кажется, я оставила свои джинсы и кроссовки на скамейке у калитки, или где-то рядом в траве, точнее не помню, потому что в тот момент гравитация перестала для меня существовать.

Спускаюсь по крутой лестнице. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина, нагретым деревом и чем-то неуловимо сладким, кажется, яблоками. Утреннее солнце льётся через пыльные окна густыми косыми столбами.

Туалет маленький, выстывший за ночь, с массивной деревянной дверью на железной щеколде и крошечным оконцем, за которым качается цветущая ветка яблони. Смотрю на эту яблоню, а яблоня смотрит на меня. Между нами раннее утро, звенящая тишина, медовый запах цветов и абсолютно абсурдная, немотивированная, распирающая грудь радость.

Затем выхожу на крыльцо и замираю на месте.

Свора спит. Лёха и Кир вырубились за столом. Лёха сложил мощные руки на столешнице и опустил на них голову. Кир привалился затылком к стене, опасно балансируя на стуле, длинные ноги вытянуты, руки скрещены на груди, а лицо сейчас расслабленное и непривычно молодое. Дэн спит на улице, под навесом беседки, на старом продавленном диване. Он укрыт тяжёлой кожаной курткой Рэма, которую, видимо, ночью стянул с перил; одна нога свешивается до самой земли, вторая нелепо задрана на подлокотник. Санёк спит на заднем сиденье своей машины, дверь приоткрыта, из неё торчит кроссовок и пыльный угол пледа. Маратик устроился на переднем пассажирском: спинка откинута до упора, руки аккуратно сложены на животе, рот закрыт, дыхание ровное, а выражение лица даже во сне выглядит пугающе собранным.

Я стою на крыльце, и моё лицо начинает гореть огнём. Я отчётливо понимаю, что они спят так, только потому что мы с Рэмом заняли чердак, единственную нормальную спальню с кроватью. А в комнату на первом этаже они уложили Аню, потому что она девушка и ей нужен комфорт. Они поступили так просто потому, что они такие, и ни один не сказал ни слова поперёк.

Мне одновременно невыносимо стыдно и бесконечно благодарно, и благодарность вытесняет стыд. Я думаю о том, что если когда-нибудь в этой жизни смогу отплатить им хоть чем-то, то сделаю это не задумываясь.

Лёха медленно, тяжело поднимает голову. Его сонные глаза безошибочно находят меня на крыльце. Он коротко кивает, один раз, едва заметно, тем же скупым мужским движением, которым вчера вечером кивал Рэму. Я так же серьёзно киваю в ответ. Он опускает тяжёлую голову обратно на руки и закрывает глаза. Весь наш диалог занимает полторы секунды и не содержит ни единого звука.

Я нахожу свои вещи на скамейке у калитки. Джинсы аккуратно сложены стопкой, кроссовки ровно стоят рядом. Я точно помню, что не складывала их вчера. Скорее всего, Аня подобрала их в траве и положила сюда, тактично не комментируя.

Натягиваю холодные джинсы, всовываю босые ноги в кроссовки.

На столе в беседке стоит мангал с остатками вчерашнего шашлыка. Мясо остыло, застыло, покрылось белыми прожилками жира, стало жёстким и тёмным за ночь. Я беру ледяной шампур и прямо зубами стягиваю кусок. Он резиновый, холодный, насквозь пропахший остывшими углями и вчерашним вечером. И это, клянусь, самая вкусная еда, которую я ела за всю свою жизнь. Я стою в золотом утреннем свете, утопая в мужской футболке и мятых джинсах, с шампуром в руке, жую с набитым ртом и запиваю тёплой, выдохшейся газировкой из открытой бутылки. Мне хорошо. Непозволительно, глупо, до слёз хорошо.

Лиза. Мне жизненно необходимо написать Лизе.

Телефон. Я хлопаю по карманам, и там пусто. На столе нет, на крыльце нет. Я проверяю скамейку, заглядываю под неё, обхожу беседку кругом. И тут же вспоминаю: вчера вечером, когда мы шли к озеру, телефон был при мне, в заднем кармане джинсов. Джинсов, которые Рэм стянул с меня, стоя на коленях. А после того, как мы оделись и вслепую пошли обратно, я даже не вспомнила про карманы, потому что в тот момент в моей вселенной не существовало ничего, кроме его горячей руки, сжимающей мою, и лунной дорожки на чёрной воде.

Я выскальзываю за калитку и иду по той же самой тропинке, мимо огромных сосен с узловатыми корнями, через густой подлесок, где одуряюще пахнет хвоей, смолой и влажной прелой землёй. Утреннее солнце пробивается сквозь кроны косыми прожекторами, в которых золотыми искрами танцует мошкара. Воздух густой, кристально чистый, прохладный. Я дышу полной грудью, и с каждым глубоким вдохом весь мой прошлый животный страх откатывается куда-то далеко, за линию деревьев, за горизонт, в какую-то чужую прошлую жизнь.

Пляж. Мелкий, остывший за ночь светлый песок. Тёмное стекло озера, на котором утреннее солнце лежит слепящей, режущей глаза полосой.

Телефон валяется там, где вчера были наши вещи. Поднимаю. Стряхиваю песчинки. Батарея тридцать семь процентов. Не сдох. Громко выдыхаю.

Сажусь прямо на песок. Озеро передо мной огромное, зеркально-спокойное, с едва заметной рябью от утреннего бриза. Я втягиваю носом воздух, пахнущий водорослями, сосной и влажным песком, и меня мгновенно накрывает воспоминание о вчерашней ночи.

Я до боли закусываю губу. Мне так сладко, что от этого воспоминания по всему телу прокатывается тяжёлая жаркая волна, которая сворачивается внизу живота тягучим пульсирующим узлом. Мышцы там, глубоко внутри, рефлекторно сокращаются. Я чувствую вчерашнюю ночь абсолютно физически, в натянутости собственных связок, в обострённой чувствительности кожи там, где его пальцы оставили следы. Я их ещё даже не видела в зеркале, но знаю, что они горят синяками.

Я счастлива. Мне двадцать лет. Я сижу на пустом пляже в чужой огромной футболке, у меня два сломанных пальца в лангете и телефон в песке, а мужчина, который вчера целовал меня так, что стёр из памяти моё собственное имя, прямо сейчас спит на чердаке и жадно комкает простыню, потому что больше не чувствует моего тепла. Я счастлива. Мне не стыдно. Мне больше не страшно. Это абсолютно новое, неизведанное агрегатное состояние, в котором я хочу остаться навсегда.

Открываю чат с Лизой. Быстро набираю: «Лиз. Я в абсолютной безопасности. И я хочу рассказать тебе кое-что, но ты должна пообещать мне, что не будешь кричать капслоком».

Ответ прилетает через сорок секунд. Лиза не спит, и она наверняка уже сидит за компом и играет во что-нибудь. «Я НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЮ. РАССКАЗЫВАЙ». «Мы с ним были вместе. Ночью».

Пауза. Три секунды. Пять. Семь. Индикатор набора текста появляется и исчезает четыре раза подряд. «КАМИЛЛА». «Я же просила без капслока». «ЭТО НЕ КАПСЛОК. ЭТО УРОВЕНЬ МОИХ ЭМОЦИЙ. ТЫ СЕРЬЁЗНО?!» «Серьёзно». «Как?!» «Хорошо». «"Хорошо" — это оценка за школьную контрольную. Мне нужны подробности!» «Он был… невероятно нежный. И очень внимательный. И он бы остановился в любую миллисекунду, если бы я только сказала. Но мне вообще не хотелось говорить "стоп". Мне хотелось говорить "ещё"».

Долгая пауза. «Мил. Я плачу. Имей совесть». «У меня только что закончился депрессивный эпизод и у меня совершенный, абсолютный ноль в личной жизни. Конечно, я рыдаю! Рыдаю от счастья за тебя, идиотка. Я три года слушала в созвонах, как ты избегаешь прикосновений, как ненавидишь и прячешь своё тело, как тебе за всё стыдно. И вот ты пишешь мне, что он был нежным. Дай мне минуту умыться».

Я сижу на холодном песке и глупо улыбаюсь в экран. Глаза ощутимо щиплет, потому что Лиза — мой человек. Единственный близкий человек, который был у меня до появления Рэма. Сейчас она плачет там, в своём далёком холодном крае, я люблю её до безумия, и если бы могла, обняла бы так, что захрустели бы рёбра.

«А Олег?» — пишет она через минуту, возвращая меня в реальность. — «Никаких новостей пока?» «Нет. Да и думать о нём не хочется совсем». «Хорошо. Береги себя. И передай Рэму от меня… Нет. Ничего не передавай. Я ему сама всё скажу, когда-нибудь». «Что скажешь?» «Что он правильный человек».

Я счастливо улыбаюсь. Блокирую экран. Встаю, тщательно отряхиваю песок с джинсов. Солнце уже поднялось над макушками сосен, воздух заметно потеплел. Где-то там, за деревьями, на старой даче спит человек, к которому меня сейчас тянет магнитом.

Я иду обратно по тропинке. Корни, запах смолы, золотая мошкара в столбах света. Птицы орут много, громко, по-утреннему бессовестно. Мои шаги пружинят, сердце стучит ровно. Я думаю только о том, как сейчас тихо поднимусь по скрипучей лестнице на чердак, скользну под одеяло и лягу рядом, как его руки сами найдут меня во сне и притянут к себе, жадно, автоматически. И мне до боли хочется, чтобы так было завтра. И послезавтра. И через чёртов год.

Деревья расступаются. Впереди показывается знакомый забор, калитка, цветущие яблони. До крыльца остаётся метров двадцать.

— Думала, спрячешься от меня? Глупая.

Мир останавливается.

Он не замедляется и не искажается, как в кино, он просто с грохотом врезается в бетонную стену. В эту ледяную мёртвую паузу, в звенящее безвоздушное пространство между одним ударом сердца и следующим, вторгается голос. Голос, который я слишком хорошо знаю. Та самая вкрадчивая интонация, которая долгие месяцы звучала для меня как дружеская забота, а теперь звучит ровно тем, чем являлась с самого начала: шёлковой удавкой, которую медленно, с ласковой улыбкой затягивают на шее.

Олег стоит прямо на тропинке. Между мной и спасительной калиткой.

На нём тёмная ветровка, привычный городской рюкзак за спиной, джинсы, кроссовки, всё почти так же, как всегда. Почти как на лекциях. Почти как тот милый Олег, который носил мне горячий латте и шёпотом подсказывал ответы на семинарах. Но это «почти» рассыпается в пыль при первом же взгляде на его лицо, потому что он не тот. Он сломанный, искусственный, и я не понимаю, как могла быть настолько слепой, чтобы не видеть раньше того, что сейчас кричит и кровоточит очевидностью.

Тональный крем, который ещё вчера днём казался ровным слоем, сегодня сполз и лежит грязными пятнами на переносице и под глазами. Сквозь эту дешёвую штукатурку уродливо проступает багровый, синюшный, заплывший отёк сломанного носа, вздутый и неровный, с чёрно-жёлтыми полукружиями под глазами. Его глаза, те самые «добрые» глаза, сейчас красные по краям, с мутными жёлтыми белками.

Но его ямочки на месте. Эти проклятые ямочки на щеках на месте, и от этого мне становится страшнее всего, потому что он улыбается. Он стоит передо мной с разбитым лицом, в глухом лесу, в шесть утра, в месте, о существовании которого я сама узнала только вчера вечером, и ласково улыбается.

Моё тело реагирует в десятки раз быстрее, чем парализованный мозг. Ледяной холод прошивает позвоночник, пальцы на руках мгновенно немеют. Желудок, в котором минуту назад переваривался самый вкусный в мире шашлык, спазмом сжимается в тугой кулак и выталкивает к горлу кислую горькую волну желчи.

Потому что он здесь. В этом месте, которое было моим убежищем, другим миром, началом новой жизни, где есть высокое небо, чистое озеро, Рэм на чердаке, спящая Свора во дворе и яблони в цвету. И Олег стоит прямо посреди этого хрупкого мира, как чёрная ядовитая трещина в бронестекле. Одно его присутствие отравляет здесь кислород. И весь мой вчерашний вечер — горячие поцелуи, хриплый смех, металл пирсинга на языке, его сильные руки, его стоны, его низкое «умница» — всё это вдруг начинает казаться нереальным. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Словно это был просто прекрасный сон, от которого я сейчас жестоко проснулась в липкую темноту. И эта темнота с ямочками на щеках и есть моё настоящее.

— Как… — мой голос отказывается слушаться и выходит из горла тонким, сдавленным мышиным писком. — Как ты здесь оказался?

— А как я тебя нашёл в принципе, Камилла? — Он чуть склоняет голову набок. Этот жест до одури знакомый, и ямочки знакомые, и от этой кошмарной знакомости меня буквально тошнит. — Как я узнал, в каком именно городе ты учишься? Как я вычислил твоё настоящее имя, когда ты три года трусливо пряталась за мультяшным аватаром с ушками? Ты что, действительно всерьёз думала, что тебя никто никогда не найдёт, если ты просто будешь сидеть тихо и не отсвечивать?

Он делает один мягкий шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю. Между нами остаётся метра три, от силы четыре. По бокам сплошная стена деревьев, за спиной тупик тропинки, а впереди, за его спиной, спасительная калитка, дача и Рэм, спящий за деревянной стеной. Жалкие метры, которые прямо сейчас кажутся непроходимыми километрами.

— Признаюсь честно, — продолжает Олег тем же ровным, академическим, мягким голосом. В нём нет ни капли ярости, ни истерики, ни крика, только педантичное, размеренное, ледяное спокойствие хирурга, который методично объясняет студентам ход предстоящей ампутации. — Твой цифровой след в интернете нащупать было значительно сложнее, чем найти это место. Ты очень аккуратная девочка, Камилла, я отдаю тебе должное. Даже для витубера. Неужели так боялась разоблачения, что люди узнают, что дерзкая КамиПанда в реале — обычная серая мышь? Анонимные регистрации, десятки разных почтовых ящиков. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы найти аккаунт, на котором ты спалилась с геолокацией. И ещё какое-то время, чтобы вычислить университет. Я собирал информацию по крупицам на твоих стримах, и это дало плоды. А это? — Он пренебрежительно обводит рукой деревья, забор и утренний свет. — Это было элементарно. Я слышал, как твой цепной пёс говорил о даче. Когда был пролётом выше. Когда вы думали, что я не слышу. Узнать его фамилию, учась в одном университете, не составило ни малейшего труда. А запросить выписку из реестра недвижимости на имя Артёма Ремезова за символическую госпошлину и того проще. В этом мире, моя Камилла, физически невозможно спрятаться от человека, который точно знает, как искать.

Он проговаривает всё это так буднично, словно объясняет решение логарифмического уравнения, словно диктует рецепт пирога. И от этого железобетонного спокойствия, от полного отсутствия аффекта, от его выверенного бархатного тембра, мне становится в тысячу раз страшнее, чем если бы он брызгал слюной и орал матом. Потому что кричащий человек — это человек, потерявший контроль. А этот ублюдок не терял контроль ни на одну секунду.

— Зачем? — моё слово звучит предельно жалко. Маленькое, раздавленное, скулящее слово. Я ненавижу саму себя за то, что у меня так позорно дрожит подбородок. — Зачем тебе всё это было нужно, Олег? Жуткие рисунки, сломанный замок, эти сообщения, зачем?!

— Потому что ты должна быть со мной, — говорит он. И в его воспалённых глазах плещется не киношное безумие, не слепая ярость, а нечто гораздо худшее. В них горит абсолютная, фанатичная убеждённость. Истина в последней инстанции, не допускающая никаких альтернативных трактовок. — Потому что с того самого момента, как я впервые услышал твой голос на стриме три года назад, я точно знал, что ты моя. И всё, что я делал с тех пор каждый день, я делал только для того, чтобы это наконец-то дошло и до тебя. Как ты можешь этого не понимать?

Он произносит слова «ты моя» с такой железобетонной интонацией, с которой школьникам говорят «земля круглая». Как неоспоримый научный факт, как базовый закон физики, который просто невозможно отменить.

— Я ведь пытался по-хорошему. Мягко, — продолжает он, и вдруг его тон ломается. В нём проступает что-то мерзкое, похожее на глубокую обиду. Детскую, капризную, оскорблённую до глубины души. — Я специально перевёлся к тебе. Сел прямо рядом. Я как прислуга носил тебе кофе каждое утро, именно с карамельным сиропом, потому что ты однажды обмолвилась, что обожаешь карамель! Я всегда был рядом, Камилла. Каждый божий день. Я был внимателен, добр и терпелив. А ты? Что сделала ты?! Ничего! Ты была слепая! Ты просто тупо улыбалась, вежливо кивала, благодарила за этот грёбаный кофе. И ни разу не посмотрела на меня так, как я этого заслуживаю!

— Ты не заслуживаешь вообще ничего, — хриплю я. Собственная вспышка злости удивляет меня саму, потому что она внезапно прорастает сквозь парализующий страх, как жёсткая трава пробивает асфальт. — Ты больной ублюдок. Ты не заслуживаешь моего взгляда, моего времени, моей...

— Поэтому ты сама во всём виновата! — резко перебивает он. Его голос снова становится ровным, плоским, абсолютно безэмоциональным, и от этой мгновенной смены регистра у меня подгибаются колени. — Ты не оценила хорошего отношения. Не увидела моих стараний. И мне просто пришлось действовать иначе. Раз твой куриный мозг не мог сам сообразить, что ты должна принадлежать только мне, тебя нужно было слегка подтолкнуть. Напугать. Заставить жить в животном страхе, чтобы ты начала искать защиту в том, кто был ближе всех. В единственном надёжном человеке, который всегда рядом. Во мне. И эти рисунки под дверью, и испорченный замок, и сообщения, всё это продумывалось, чтобы привести тебя в мои руки. Ты должна была в панике прибежать ко мне и сказать: «Олег, мне очень страшно, умоляю, помоги мне». Я бы как рыцарь помог. Я бы тебя спас. Ты бы наконец прозрела и увидела, что я единственный мужчина, который тебе действительно нужен.

Я слушаю этот бред, и земля буквально уходит у меня из-под ног. Потому что то, что он сейчас так буднично описывает, не любовь. Это не больная одержимость и даже не психоз в привычном понимании. Это математика. Это архитектурный проект. Идеальный чертёж, вычерченный с холодной садистской точностью инженера, проект, в котором мой липкий страх был просто дешёвым строительным материалом, моё одиночество — бетонным фундаментом, а его так называемая «забота» — стальными прутьями клетки, которую он методично, по кирпичику строил вокруг меня. С милыми ямочками на щеках и стаканчиком сладкого кофе в руках.

— Но ты не пришла ко мне, — его голос опасно твердеет, наливаясь свинцом. — Ты не рассказала мне ни о рисунках, ни о замке, ни о преследовании. Ты, сука, молчала! А потом внезапно нарисовался этот татуированный ублюдок на байке, и у тебя, как у дешёвой течной сучки, моментально снесло крышу. И мой идеальный план пошёл прахом.

Слово «сучка» бьёт меня по лицу наотмашь, как физическая пощёчина. Я судорожно отступаю ещё на один шаг назад.

— И когда я ночью стучал в твою хлипкую дверь, — продолжает он всё тем же рассудительным тоном, словно анализирует мелкий баг в программном коде, — я просто хотел тебя ещё немного дожать. Ещё чуть-чуть напугать. Чтобы рано утром ты в слезах позвонила мне, или написала, или просто посмотрела на меня на лекции с мольбой о помощи. Мне и в страшном сне не могло прийти в голову, что ты окажешься настолько феноменально тупой, пойдёшь и откроешь дверь посреди ночи!

Его слова падают в звенящий утренний воздух, как тяжёлые камни в колодец, и от каждого всплеска к моему горлу подкатывает новый приступ тошноты.

— Поэтому мне пришлось импровизировать по ситуации. И опять же, это полностью твоя вина. Твоя вина, что ты открыла! Твоя вина, что позвала его! И твоя вина, что он оказался за стенкой. Я ведь не знал тогда, что вы соседи. Мне стоило внимательнее проверить парковку перед домом, ведь его дурацкий байк постоянно стоял там. Это была моя ошибка. — Он смотрит прямо на меня, и в его мутных глазах нет ни капли раскаяния, только глухое раздражение педантичного перфекциониста, допустившего обидный математический просчёт. — Но больше я таких глупых ошибок не допущу.

Он делает два стремительных хищных броска ко мне. Я не успеваю отступить, не успеваю увернуться. Мои ноги, ставшие тяжёлыми и ватными, намертво прирастают к земле. Его рука стальной клешнёй впивается в мои волосы, собранные в растрёпанный хвост, сжимает их у самого основания черепа и с нечеловеческой силой дёргает назад. Резко. Жестоко. Моя голова запрокидывается так сильно, что хрустят шейные позвонки. Из глаз брызгают неконтролируемые слёзы, не от страха, а от простреливающей, ослепительной физической боли.

Он вплотную притягивает моё лицо к своему. Крылья носа хищно раздуваются. Он втягивает воздух глубоко, медленно, с наслаждением. С силой проводит своим разбитым носом по моей беззащитной шее, по щеке, по виску, зарывается лицом в волосы.

А я просто стою, замерев. Мои мышцы делают то единственное, что умели делать всю мою жизнь в моменты опасности: они каменеют, превращаются в мёртвую замороженную ткань, которая не смеет сопротивляться. Потому что мозг кричит, сопротивление гораздо опаснее неподвижности. И прямо сейчас, задыхаясь в его хватке, я ненавижу себя за эту парализующую слабость. Ненавижу до крошева в зубах.

— От тебя несёт сексом, — брезгливо цедит он мне прямо в ухо. Он звучит сухо и отстранённо. — Несёт его вонючим потом. Ты просто грязная потаскуха, Камилла.

Он дёргает за волосы ещё сильнее. Моя голова запрокидывается почти параллельно земле. Мои широко открытые глаза видят над собой бездонное голубое, абсолютно безразличное утреннее небо с белым ровным росчерком самолёта.

— Ничего, — шепчет он. И его голос вдруг чудовищно, тошнотворно обмякает, становится почти ласковым, интимным, и от этой противоестественной нежности мне хочется раздирать себе горло криком. — Все мы порой допускаем ошибки. А мне, видишь ли, уже не так уж и важно быть первым. Я не ханжа. Главное, Камилла, что я буду последним.

Его язык, мокрый, шершавый, по-звериному слизывает дорожку слёз с моего лица. Медленно проходит от подбородка до самого виска, оставляя за собой липкий слюнявый след. От этого отвратительного, оскверняющего прикосновения мой желудок окончательно выворачивается наизнанку. Я судорожно сглатываю, давя подступивший рвотный позыв, во рту растекается горечь желчи. Всё тело мгновенно покрывается липким ледяным потом.

— Полиция уже всё о тебе знает, — с трудом выдавливаю я. Мой голос — жалкий сип, продавленный сквозь пересохшее горло. — Тебя ищут. По всему городу. У них есть твоё имя, твоя фамилия, твоё фото...

— Ничего страшного, — повторяет он с тем же убийственным, рассудительным спокойствием, поглаживая меня по щеке свободной рукой. — Мы просто уедем. Вместе. Далеко отсюда. Я уже всё продумал, Камилла, и если ты сейчас просто пойдешь со мной, мне даже не придётся перерезать горло твоему уроду. Новые, чистые документы можно сделать очень быстро, если есть деньги. А у меня они есть. Новые паспорта, новые имена, другой город. Чистый лист. Новая жизнь. И там ты будешь петь. Только для меня одного. Не для тысяч безликих извращенцев в чате, не для жалких нищих подписчиков. Только для меня. Я буду слушать тебя каждый день.

Его рука плавно соскальзывает с моих волос вниз, на шею. Длинные пальцы по-хозяйски обхватывают моё горло. Не сжимая. Пока ещё не сжимая. Он просто обозначает своё присутствие. Примеряется. Даёт мне кожей прочувствовать эту давящую возможность. И мне мгновенно перестаёт хватать кислорода. Он ещё даже не давит, но я уже задыхаюсь от одного парализующего факта: его рука на моей трахее. От кошмарного осознания того, что между моим дыханием и полным удушьем всего один миллиметр его больного решения.

— Спой мне, моя Ками, — жарко шепчет он, прижимаясь мокрыми губами прямо к моему уху. — Ну же.

Его пальцы плавно сжимаются мёртвым кольцом. Мир по краям моего зрения начинает стремительно сереть. В голове бьётся одна обречённая мысль: вот и всё. Так вот как всё это заканчивается. На лесной тропинке, среди высоких сосен, в прохладном утреннем свете, с одуряющим запахом яблоневого цвета в носу и чужими безжалостными пальцами, ломающими моё горло.

— Спой, — настойчиво повторяет Олег.

И его хватка смыкается сильнее. Перекрывая кислород. Голова идёт кругом. Утренний лес перед глазами мутнеет, превращаясь в одно сплошное грязное пятно. Я судорожно, как выброшенная на берег рыба, открываю рот, пытаясь вдохнуть, но из него не выходит вообще ничего. Ни хрипа. Ни стона. Ни крика. Темнота подступает вплотную.

А потом...

На руку, которая насмерть сжимает моё горло, вдруг ложится другая рука.

Большая. Тяжёлая. С чёрными татуировками на пальцах. Со шрамом от газовой горелки на напряжённом предплечье.

И сжимает. С хрустом.