Весь вечер мы как магниты.

Он отходит к мангалу, и я замираю с бокалом у губ, не пью, жду, пока он вернётся. Я встаю налить воды и спиной чувствую его взгляд, тяжёлый, осязаемый, от которого мелкие волоски на шее встают дыбом. Санёк достаёт гитару откуда-то из машины и начинает перебирать струны, Дэн подпевает, безбожно фальшивя, Кир прицельно швыряет в него шишкой. Все смеются, и я смеюсь тоже, сидя на старом продавленном диване. Его рука лежит на спинке прямо за моими плечами, и мне так тепло и правильно, что я не хочу быть ни в каком другом месте на земле.

Аня наливает вино в два стакана, подходит, протягивает мне один и смотрит на Рэма с выражением, которое я не успеваю прочитать. Зато он успевает: убирает руку, и я мгновенно чувствую сквозняк в том месте, где она только что была.

— Украду её на десять минут, — заявляет Аня.

— Верни в заводской комплектации, — ровно отвечает Рэм.

— Постараюсь, но гарантий не даю.

Она берёт меня под локоть и уводит в беседку, на дальнюю скамейку. Я иду за ней, но голова поворачивается сама: через двор, через сизый дым и закатный свет я ловлю его взгляд. Он смотрит не мигая. В этом взгляде есть что-то настолько голодное и сосредоточенное, что у меня слабеют колени. Приходится отвернуться, иначе я просто никуда не уйду.

Аня садится, забирается с ногами на скамейку и обхватывает стакан обеими руками. Смотрит на меня внимательно, без наигранной жалости. Как человек, который хочет понять, а не просто выгулять эмпатию.

— Как ты? — спрашивает она. — Только давай по-честному.

— По-честному — я не знаю.

— Дэн обрисовал в общих чертах. Твой преследователь — тот парень, которого ты считала другом.

Я делаю глоток. Вино дешёвое, тёплое, кисловатое, от него неприятно щиплет разбитую губу.

— Олег, да. Он сидел со мной каждый день. Я думала, он просто добрый и такой же одинокий, как я. Оказалось, он три года пас меня в сети, нашёл универ, перевёлся ради меня. А потом начались рисунки под дверью, испорченный замок, сообщения с левых аккаунтов.

Голос садится, и я замолкаю. Аня не торопит и не тянется гладить меня по руке. Просто даёт время.

— Вчера он напал на меня в подъезде. А сегодня утром я сидела с ним на лекции, и он спрашивал, что у меня с пальцами.

Аня долго смотрит в свой стакан.

— Понимаю, нет ничего паршивее, чем узнать такое про близкого человека. Дело же не только в страхе. Тебе будто подменили память. Каждый нормальный разговор, каждая улыбка теперь выглядит иначе, как часть больного плана. И это не отмотать назад.

Я киваю. Потому что она бьёт в самую точку.

— Главное, что полиция его уже ищет.

Я снова киваю.

— Его найдут. Он не призрак, Мил. Тем более у тебя есть Рэм. И ещё пятеро отбитых парней, которые по одному звонку сорвались сюда посреди недели. И я, само собой.

Она отпивает вино, и её взгляд падает через двор на костёр, на силуэты парней.

— Кстати, о Рэме. — Уголок её рта дёргается вверх. — Он на тебя смотрит так, что мне самой хочется извиниться и выйти из комнаты.

Я прячу горящее лицо за краем стакана.

— Он… — Я запинаюсь, подбирая слова. — Я не знаю, что бы я без него делала. Он поменял замок. Отвёз в травмпункт, отвёл в полицию. Он не спрашивает разрешения, но останавливается там, где чувствует, что я не готова. А чувствует он очень хорошо. Если бы не он, не знаю, где бы сейчас была.

— Я знаю его полтора года, — медленно говорит Аня. — Рэм не распинается о том, какой он надёжный. Он просто молча перестроит за тебя стену, а потом отойдёт в сторону. Не разменивается на слова. И если он тебе таким кажется, знай, он такой и есть.

Я молчу какое-то время, крутя стакан в руках.

— Вы с ним… когда-нибудь встречались?

Аня поворачивается ко мне так резко, что вино едва не расплёскивается.

— Что? Нет! Господи, нет, ты не так поняла. Они мне как старшие братья. Все до единого. Я не вижу в них партнёров даже на уровне гипотезы, как и они во мне. — Она хмыкает, и на её щеках появляется лёгкий румянец. — Хотя с Дэном мы начали знакомство с секса.

Я давлюсь вином.

— Мы оба были пьяные, одинокие, он красивый, я вроде тоже ничего, — она беспечно пожимает плечами. — Утром проснулись, переглянулись и поняли, что это была абсолютная, монументальная ошибка. Зато дружба после этого сложилась отличная.

Она говорит об этом так просто, без стыда и кокетства, как о давно прочитанной книге. И мне от этой лёгкости вдруг становится свободнее дышать.

— Ань, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы, — можно спросить?

— Валяй.

— Первый раз. С мужчиной. Это…

Я не договариваю. Аня смотрит на меня, её брови медленно ползут вверх, а во взгляде появляется что-то тёплое и искренне удивлённое.

— Вы что, ещё не?.. Вау. Просто вау.

— Не «вау».

— Нет, Мила, именно вау. Учитывая, какая между вами искрит высоковольтная линия. Понимаю, что тебя это может пугать, но ты посмотри, как он держится. Он обнимает тебя так, будто ты из тонкого стекла и жидкого напалма одновременно, и не знает, защищать или бежать спасаться.

— Я сама едва держусь, — признаюсь я. — Я очень его хочу. До дрожи. Но я не знаю, как это. Я ничего не знаю. У меня никогда никого не было. А он уже…

Аня придвигается ближе. Её колено мягко касается моего, простой, успокаивающий якорь.

— Он скорее себе руки отгрызёт, чем сделает тебе больно. Опытный партнёр — это твой джекпот, Мил. Тебе не нужно знать, как правильно. Ему нужно. А от тебя требуется только одно.

— Что?

— Открывать рот. Не в смысле для… поцелуев. Просто не молчи. Если хорошо — говори. Больно — тоже говори. Страшно — скажи прямо. Ничего не замалчивай. Ты видела, как он на тебя реагирует? Он же твои слова не просто слушает, он их впитывает. Доверься ему.

Довериться — значит раздеться во всех смыслах. Показать неловкость, неопытность, тело, звуки, которых стыдишься, желания, которые до вчерашнего дня не позволяла себе даже осознать.

Но довериться Рэму? Это не страшно. Совсем.

Аня хлопает меня по колену и встаёт.

— Я пойду, спасу Дэна от летящих шишек.

Она уходит. Я остаюсь в беседке с недопитым вином. Смотрю через двор на костёр, на искры, летящие в ночное небо, и нахожу его.

Он стоит чуть поодаль от остальных, с сигаретой. Вполоборота ко мне. Ждёт.

Наши взгляды сцепляются, и я чувствую это как физический толчок под рёбра. Его рука с сигаретой замирает на полпути к губам.

Я беру плед с соседней скамейки, накидываю на плечи и иду к нему.

— Прогуляемся? — спрашиваю, подойдя вплотную.

Его взгляд скользит по моему лицу, по пледу, возвращается к глазам. В нём считывается вопрос, мгновенный ответ и то самое тёмное обещание, от которого перехватывает горло. Он молча кивает и тушит сигарету о подошву ботинка.

Мы уходим со двора, оставляя позади гитару Санька и убийственные комментарии Маратика. Гравий хрустит под ногами. За калиткой начинается настоящая, густая тишина, прошитая стрекотом сверчков и далёким лесным эхом.

Рэм берёт меня за руку. Его пальцы переплетаются с моими, твёрдые, тёплые, с шершавыми мозолями на подушечках.

— Куда мы?

— Вниз. Тут есть одно место.

— «Тут есть одно место». Фраза, с которой начинаются все плохие слэшеры.

— В слэшере я бы сказал: «Спускайся в подвал, я покажу тебе коллекцию старых пил».

— О, я бы не пошла в подвал. Развернулась бы на третьей ступеньке и обозвала тебя маньяком.

— На второй, — усмехается он.

— Справедливо.

Тропинка ныряет между соснами. Узловатые корни пересекают её, как вены. Я оступаюсь, он мгновенно перехватывает меня за талию, придерживая, и мы идём дальше.

— Ты вырос здесь?

— Каждое лето до семнадцати лет, — его голос звучит тише. — Потом приезжал, чтобы дом не сгнил. Проверить крышу, протопить. Сначала один. Потом начал вытаскивать сюда парней, и стало проще.

Деревья расступаются, выпуская нас на пологий берег. Под ногами светлый, мелкий песок, сохранивший дневное тепло.

Я замираю.

Озеро огромное, противоположный берег растворяется в темноте, и кажется, будто вода уходит прямо в космос. Поверхность похожа на тёмное стекло, и в ней плавает луна, идеально круглая, подрагивающая от невидимого течения. Небо усыпано звёздами так густо, словно кто-то просыпал соль на чёрный бархат. Воздух пахнет мокрым песком, хвоей и чистой водой. Я делаю глубокий вдох, и то напряжение, что стягивало грудную клетку с самого утра, со щелчком лопается.

Я разворачиваюсь к Рэму.

Он стоит в лунном свете, и всё, что днём казалось в нём резким и опасным, шрамы, тяжёлая челюсть, пирсинг, сейчас выглядит завораживающе. Как будто ночь принадлежит ему, и он наконец перестаёт притворяться. Его глаза с отражением луны в зрачках смотрят прямо на меня, и он настолько красивый, что где-то под рёбрами начинает щемить. Не больно. Скорее как предчувствие того, что уже не остановить.

Он делает шаг вплотную. Я чувствую жар его тела за секунду до прикосновения. Одна рука ложится на мою талию, тяжёлая и тёплая даже через ткань. Каждый палец ощущается отдельной горячей точкой на моём боку. Вторая зарывается в мои волосы. Он стягивает резинку, и хвост рассыпается по плечам. Рэм пропускает прядь сквозь пальцы, следя за ней взглядом, а потом поднимает глаза.

И целует меня.

Не так, как утром. Утренний поцелуй получился рваным, украденным. Этот медленный, властный, с глухим, тягучим нажимом, от которого у меня размягчаются колени. Он целует так, будто у нас впереди вечность. Его язык скользит по моей нижней губе, и прохладный металлический шарик пирсинга обжигает. Холод и жар, металл и мягкость. Мой мозг коротит.

Я теряю равновесие и вцепляюсь в его футболку, комкая ткань на животе. Пальцы соскальзывают и находят голую кожу, твёрдые, ходящие ходуном мышцы. Он напрягается под моим прикосновением, и я чувствую это всем телом, как толчок. Рэм резко, рвано выдыхает мне в рот, почти стонет, и его руки скользят под мой свитер.

От прикосновения его горячих, широких ладоней к моей голой спине меня прошибает дрожь. Его пальцы ложатся на позвонки, большие, шершавые от мозолей. Плед соскальзывает с плеч и падает на песок. Я забываю, как дышать, и вспоминаю, только когда лёгкие начинает жечь. Его запах становится моим кислородом.

Он не идёт дальше спины. Просто целует, глубоко, мокро, с нарастающим голодом, но руки остаются на месте. От контраста между жадностью его рта и сдержанностью его рук меня бьёт мелкая, непрерывная дрожь. Не от холода и не от страха, а от того, как сильно я его хочу. Так сильно, что это пульсирует в такт сердцу.

Я упираюсь ладонями в его грудь и мягко отстраняюсь. Его руки мгновенно разжимаются, ни секунды промедления. Он отступает на полшага, тяжело дыша. В его расширенных глазах мелькает паника, за меня. Он готов остановиться прямо сейчас, если я скажу. И именно от его мгновенной готовности отпустить я хочу его ещё сильнее.

— Подожди, — хрипло говорю я. — Всё хорошо. Дай мне секунду.

Он замирает, сжав пальцы в кулаки вдоль бёдер. Костяшки белеют. Жила на шее пульсирует так, что я вижу это в лунном свете. Я вижу, каких усилий ему стоит не трогать меня, и от этой сдержанности меня накрывает волной нежности.

Я делаю глубокий вдох, наклоняюсь и подбираю плед. Расстилаю его на песке. Разглаживаю складки. Выпрямляюсь. Смотрю ему в глаза.

— Сними футболку.

Его взгляд вспыхивает, как угли, на которые плеснули бензином. Зрачки съедают радужку до тонкого ободка. Никаких вопросов или шуток. Он берётся за край футболки, стягивает её через голову и отбрасывает в сторону. Лунный свет заливает его тело. Чернильные татуировки на плечах и рёбрах, рельеф мышц, светлые полосы старых ожогов на предплечьях. Дорожка тёмных волос, убегающая под ремень джинсов, которые сидят так низко, что у меня пересыхает во рту. Он позволяет мне смотреть, не рисуясь.

— Теперь сними свитер с меня, — прошу я.

Рэм медленно закусывает нижнюю губу, и я вижу, как напрягается его грудь на вдохе, как сокращаются мышцы живота под кожей. Он делает шаг ко мне, берётся за край Аниного свитера и тянет вверх. Очень осторожно, чтобы не задеть мой гипс. Миллиметр за миллиметром. Его костяшки скользят по моему животу, и мышцы пресса непроизвольно сжимаются. Свитер летит на песок, и я остаюсь перед ним в джинсах и белье. Ночной воздух кусает кожу, но под его взглядом мне становится невыносимо жарко.

Он не оценивает меня. Он смотрит так, будто забыл всё, что знал. Будто я единственное, что имеет смысл на этой планете.

Его ладони ложатся на мою талию, большие пальцы поглаживают голую кожу. Он притягивает меня к себе, прижимая грудь к груди, кожу к коже. Контраст его раскалённого тела и моего продрогшего вышибает искры из позвоночника. Мои соски упираются в его грудь через тонкую ткань лифчика, и от этого давления по нервам прокатывается горячая, сладкая волна.

— Мне безумно нравится, когда ты командуешь, — хрипит он мне на ухо, и вибрация его голоса отдаётся в ключицах, в горле, ниже. — Но если ты не против, я немного помогу.

Я судорожно сглатываю и киваю. Чувствую, как его губы растягиваются в улыбку у моего уха. Потом улыбка исчезает. Его губы касаются моей шеи. Медленно. Влажно. Открытым поцелуем, от которого бегут мурашки. Шарик пирсинга скользит по чувствительной коже за ухом, и из моего горла вырывается тихий, высокий звук, от которого Рэм глухо стонет и сжимает пальцы на моей талии так, что завтра останутся синяки. Мне хочется, чтобы остались.

— Нравится, когда я целую здесь? — шепчет он, обжигая дыханием мокрый след на коже. Прохладный воздух касается влажного места, и контраст настолько острый, что у меня закатываются глаза.

— Да… Не останавливайся.

Его рот спускается к ключицам долгим, тягучим поцелуем с лёгким всасыванием, от которого к горлу подкатывает звук. А руки идут на спину, скользя по позвонкам снизу вверх с уверенным нажимом, так что каждый позвонок отзывается отдельной вспышкой тепла. Я прогибаюсь навстречу, прижимаясь бёдрами к его джинсам, и чувствую его, твёрдого, горячего, реагирующего на каждое моё движение. У меня подкашиваются ноги.

— Хочешь, чтобы я снял с тебя джинсы? — Его губы дразнят уголок моего рта. Не целуют. Скользят.

— Да.

Он опускается на колени. Я не могу вздохнуть. Метр девяносто татуированной, смертоносной силы — на коленях передо мной на расстеленном пледе. В его взгляде снизу вверх читается такая жадность и нежность, что у меня перехватывает горло. Его пальцы расстёгивают пуговицу. Звук молнии в ночной тишине звучит оглушительно громко.

— Видишь, — улыбается он одними глазами, — даже просить не пришлось.

Я зарываюсь пальцами в его густые, жёсткие волосы на затылке. Он замирает, прикрыв глаза. Затем медленно стягивает ткань по моим ногам. Его пальцы скользят по бёдрам, по коленям, по икрам, и каждый сантиметр горит. Джинсы падают на песок. Я переступаю через них.

— Какая же ты красивая, — выдыхает он, и его голос ломается на последнем слоге.

Он поднимается, бережно берёт моё лицо в ладони и глубоко целует, одновременно увлекая за собой вниз, на плед. Мы опускаемся на песок. Я лежу на спине, он нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не давить весом. Его тело — горячая, тяжёлая тень надо мной.

— Камилла. — Его глаза серьёзные, почти чёрные. — Если станет больно или страшно, скажи «стоп». Ударь меня. Сделай что угодно, только не молчи. Договорились?

— Обещаю, — шепчу я.

Рэм наклоняется и целует меня. В лоб. В кончик носа. В ямку между ключицами. Каждый поцелуй отдельный, осознанный, как метка. Его губы скользят по краю лифчика, дыхание обжигает кожу. Рука находит застёжку на спине. Щелчок, и он стягивает бельё. Воздух касается груди, и я инстинктивно хочу прикрыться рукой, но Рэм перехватывает моё запястье и мягко прижимает к пледу.

— Не прячься от меня.

Его взгляд скользит по мне, и мышца на челюсти дёргается. Глаза темнеют ещё на тон, и он смотрит так, будто ему физически больно от того, насколько я ему нравлюсь.

— Ты невероятная, — хрипит он.

Его губы опускаются на мою грудь. Горячий влажный язык, холодный металл пирсинга, лёгкое покусывание зубами сплетаются в такой узел ощущений, что я выгибаюсь дугой и скулю. Мои пальцы путаются в его волосах, притягивая ближе. Он переходит ко второй груди медленнее, дразня, обводя языком, задевая пирсингом по самому центру, а его ладонь скользит вниз по моему животу, очерчивая впадину пупка, задерживаясь на кромке белья.

Каждое его прикосновение включает мои нервные окончания, как лампочки. Одно за другим.

— Рэм… — выдыхаю я.

— Я здесь.

— Пожалуйста…

— Что? — Его голос низкий, густой, как расплавленный мёд. — Скажи мне.

— Я хочу, чтобы ты… — голос дрожит, срывается на шёпот. — Я хочу тебя там.

Его дыхание на секунду сбивается. Пальцы ныряют под резинку белья. Медленно. Уверенно. Он не торопится, ведёт подушечками по коже, заставляя меня выгибаться навстречу, и только потом касается меня там, где пульсирует жар. Перед глазами вспыхивают белые пятна.

Он знает, как двигаться. Знает ритм. Его большой палец находит самую чувствительную точку, средний скользит ниже, и от этой двойной точности у меня вырывается незнакомый звук. Я цепляюсь за его предплечье, сжимая напряжённые мышцы.

— Посмотри на меня, — требует он низким, вибрирующим голосом.

Я распахиваю глаза. Его лицо прямо надо мной, напряжённое, голодное, ищущее. Он ускоряет ритм пальцев, глядя мне прямо в душу, считывая каждый мой вздох, каждое сокращение мышц, подстраиваясь мгновенно и безошибочно. Я срываюсь. Оргазм бьёт наотмашь, прокатываясь по телу горячей волной, сжимая бёдра на его руке. Я сдавленно выдыхаю его имя, впиваясь ногтями ему в плечи. Он наклоняется и жадно целует меня, глотая каждый мой стон.

Когда пульсация стихает, я лежу, тяжело дыша. Рэм аккуратно убирает руку и целует меня в мокрый висок. Потом в уголок глаза, в солёную щёку.

— Всё хорошо? — тихо спрашивает он.

— Да. Снимай это всё.

Я сама помогаю стянуть трусы. Он поднимается на секунду, и джинсы с боксерами летят на песок. В лунном свете его обнажённое тело выглядит угрожающе красивым, как мраморная скульптура с чернильными венами татуировок. Я вижу, насколько сильно он меня хочет, и от одного этого зрелища низ живота снова начинает сладко, тягуче тянуть.

Рэм достаёт из кармана фольгированный квадрат.

— Оптимист, — нервно улыбаюсь я.

— Реалист, — поправляет он, быстро справляясь с упаковкой. — Рядом с тобой мои планы обычно летят к чертям, так что я ношу его с того поцелуя за гаражами.

Он ложится рядом, закидывая мою ногу себе на бедро, так, что мы оказываемся лицом к лицу. Его кожа горит везде, где касается моей.

— Так будет проще, — шепчет он, гладя мой бок. — Ты контролируешь глубину. Я не двигаюсь, пока ты не позволишь. Готова?

— Да.

Он направляет себя, и я чувствую горячее, упрямое давление. Тело инстинктивно напрягается. Возникает тупая, распирающая боль. Я шиплю сквозь зубы.

Рэм мгновенно замирает. Вся его фигура каменеет, мышцы звенят от напряжения. Его рука на моём бедре дрожит от усилия оставаться неподвижной.

— Мила?

— Нормально, — выдыхаю я. — Просто дай мне секунду привыкнуть.

Он ждёт. Не двигается ни на миллиметр. Его лоб прижат к моему, и я чувствую его горячее, рваное дыхание на губах. Боль тускнеет, сменяясь чувством невероятной, тягучей наполненности. Я сама подаюсь вперёд, делая пробное движение бёдрами.

Рэм глухо рычит, утыкаясь лбом в мой лоб. Его пальцы впиваются в моё бедро.

— Ещё раз, — прошу я.

Он начинает двигаться. Сначала предельно осторожно, медленно, вглядываясь в моё лицо, ловя каждую тень боли. Я цепляюсь за его плечи. Боль уходит окончательно, и вместо неё поднимается жаркая, затапливающая волна удовольствия, тяжёлая, как расплавленное золото. С каждым его толчком она бьёт всё сильнее, поднимаясь выше.

— Быстрее, — требую я сорванным голосом. — Пожалуйста…

Он ускоряется. Его дыхание сбивается, смешиваясь с моим. Мы находим общий ритм, жёсткий и точный, и мир сужается до скрипа песка, запаха его пота, силы его толчков и моих собственных стонов, которых я больше не могу сдерживать. Его рука скользит между нашими телами, находя клитор, и от этой двойной стимуляции у меня срывает предохранители.

— Рэм! Я сейчас…

Я кончаю так ярко, что перед глазами темнеет. Мои внутренности сжимаются вокруг него, и Рэм роняет голову мне на плечо с гортанным, разломанным стоном. Он делает несколько резких, глубоких толчков и замирает, судорожно выдыхая мне в шею, содрогаясь всем телом. Я чувствую, как он пульсирует внутри, и сжимаю его крепче, обхватывая ногами.

Тишина возвращается медленно. Шум крови в ушах сменяется плеском озёрной воды и стрекотом кузнечиков.

Он не отстраняется. Лежит на мне, перенеся вес на локти, и я чувствую, как гулко и быстро бьётся его сердце, ударяясь о мою грудь. Его сбитое дыхание обжигает мне шею. Он всё ещё внутри, глубоко, и мелкая, остаточная пульсация медленно затихает, оставляя после себя сладкую, тягучую слабость во всём теле.

Рэм медленно приподнимает голову. В его глазах, тёмных, влажных, столько неприкрытой нежности, что у меня перехватывает горло. Он заправляет прилипшую прядь мне за ухо, и его пальцы дрожат.

— Ты жива? — хрипит он так тихо, словно боится спугнуть нас обоих.

Вместо ответа я обхватываю его лицо ладонями и тяну к себе. Поцелуй выходит медленным, ленивым, откровенным, со вкусом пота, соли и абсолютной, звенящей свободы.

Рэм отвечает так же тягуче, нехотя отрываясь от моих губ. Он осторожно, плавно выходит из меня, и от этого движения по низу живота снова пробегает колючая искра. Он быстро избавляется от защиты, натягивает на нас плед, защищая от ночного холода, и сразу же ложится обратно, прижимая меня к своему боку. Его горячая ладонь ложится мне на голую талию под шерстяной тканью, большой палец рассеянно поглаживает кожу.

— Нас хватятся, — говорю я, уткнувшись носом в его ключицу и вдыхая запах его кожи: мускус, пот, озёрная вода.

— Санёк уже ставки принимает. Дэн наверняка отпустил пару сальных шуток. — Его грудь вибрирует под моей щекой от тихого, хриплого смеха. — А Кир будет делать вид, что ничего не произошло.

Я тихо смеюсь в ответ. Его пальцы скользят по моему бедру, и я вздрагиваю.

— Артём?

— М?

— У меня, кажется, песок вообще везде. В самых неожиданных местах.

Рэм снова смеётся, низко и глубоко, потираясь щекой о мою макушку.

— «Секс на пляже» весьма неплохо звучит как название коктейля и довольно средне ощущается в реальности. — Он приподнимается, опираясь на локоть. Лунный свет ложится на его растрёпанные волосы, а в глазах пляшут тёплые, хищные искры. Его ладонь скользит по моему животу вверх, обжигая. — Пойдём в дом? На чердак. Там есть кровать, на ней нет песка, и я смогу продолжить, не опасаясь, что ты сотрёшь себе спину.

От того, как он это говорит — спокойно, хрипло, как данность, — у меня внутри снова всё туго сворачивается в узел.

— Звучит как идеальный план, — выдыхаю я.