Мила сидит в кресле-качалке, завёрнутая в одеяло по подбородок. Её ноги в кроссовках болтаются над полом веранды, не доставая до досок сантиметров пять. От этого зрелища у меня сжимается что-то под рёбрами, тёплое и больное разом. Потому что она маленькая, испуганная и при этом храбрая. Потому что она моя. И я не могу ничего исправить: ни страх, ни сломанные пальцы, ни то, что человек, которого она считала другом, три месяца рисовал ей глаза на бумаге и ковырял её замок.

Но я могу нарубить дров для костра и камина.

Сарай за домом пахнет смолой и мышами. Топор стоит в углу, тяжёлый, с деревянной ручкой. Чурбаки у забора берёзовые, подсохшие с прошлого лета. Ставлю первый на колоду, примеряюсь. Колун входит в дерево с тем глухим треснувшим звуком, от которого в голове становится пусто. Тело работает, мозг молчит. Мне это нужно сейчас, потому что если мозг не замолчит, я буду думать о том, что не снял балаклаву, что не побежал за ним по лестнице, что позволил ему исчезнуть. Каждая такая мысль вкручивается в висок ржавым гвоздём.

Чурбак разлетается на две половины. Ставлю следующий.

Удар, треск, две половины. Снова удар.

Ритм входит в тело, плечи и спина работают слаженно, пот выступает между лопатками. Футболка липнет к рёбрам. Я снимаю её, перекидываю через перила веранды, и майский воздух ложится на мокрую кожу, прохладный, с запахом яблоневого цвета от старых деревьев в саду.

На четвёртом чурбаке я чувствую её взгляд.

Не оборачиваюсь. Не нужно, я и так знаю, что она смотрит. Воздух со стороны веранды становится плотнее, теплее, словно между нами натягивается нить, и каждый мой замах проходит по ней вибрацией, которую она принимает на том конце.

Ставлю пятый чурбак. Замахиваюсь. Колун входит, дерево раскалывается с хрустом, и я слышу за спиной тихий звук. Не вздох и не выдох, что-то среднее, сдавленное. Мой рот растягивается в ухмылке, которую она не видит. В последнее время я вообще непозволительно часто улыбаюсь, и причина сидит прямо у меня за спиной. За сегодня я успел улыбнуться дважды: когда она кинула в меня подушкой и когда увидел трусы с медведем. И мне этого мало.

Шестой чурбак.

Поворачиваюсь вполоборота, якобы размять шею. Наклоняю голову вправо, влево, перекатываю плечами и напрягаю мышцы спины чуть больше, чем требуется для разминки. Ровно настолько, чтобы они собрались, прорисовались под мокрой кожей с татуировками. Краем глаза вижу: она закусила губу.

Нижнюю, раненую. От вида её зубов на этой губе, от того, как она вжалась в спинку кресла и подтянула одеяло выше, пытаясь спрятаться от собственного взгляда, мне хочется бросить колун. Пересечь двор в четыре шага и положить ей руку на затылок.

Вместо этого я поднимаю колун обеими руками, медленно, с оттяжкой, позволяя бицепсам вытянуться. Я делаю то, чего не делал ни перед кем в жизни и от чего мне самому хочется провалиться сквозь землю: я красуюсь. Осознанная демонстрация мышечной массы перед девушкой, которая сидит в десяти метрах с двумя сломанными пальцами и одеялом до подбородка.

С веранды доносится звук, который она пытается задушить рукой и не успевает: короткий задыхающийся смех с прорвавшимся всхлипом. Она закрывает рот ладонью, её глаза над пальцами блестят, плечи трясутся, одеяло сползает. Смех выходит через нос и зажатые губы, и мне хорошо.

Так хорошо от этого звука, что содранная стопа перестаёт болеть, а колун в руках становится легче. Мир перестаёт быть местом, в котором её сталкер ходит по улицам с замазанным носом.

Опускаю колун. Чурбак разлетается. Оборачиваюсь, вытираю лоб предплечьем и смотрю на неё прямо, без игры:

— Заявки принимаются. Если нужен конкретный ракурс.

— Невыносимый, — говорит она из-под ладони. Голос дрожит от смеха, счастливый, и это пока лучшая версия «невыносимого».

Набираю охапку тяжёлых, пахнущих берёзой поленьев. Белая кора крошится на грудь и прилипает к мокрой коже. Несу в дом, к старому кирпичному камину. Укладываю поленья, сминаю газету, поджигаю. Огонь берётся не сразу, дым идёт в комнату. Я открываю заслонку шире и жду: пламя находит путь, дымоход начинает тянуть, дрова занимаются.

Ночью здесь будет холодно. Стены бревенчатые, продуваемые, ей нужно тепло. И я буду рядом, потому что вариант, в котором меня нет рядом, не вариант.

Звук моторов. Не один, а несколько разных, но все мощные, счастливые обладатели литровых двигателей. Выхожу на веранду.

Маратик первый, на белой хонде, вымытой до хирургического блеска. За ним зелёный мотоцикл ниндзя Дэна, яркий, как попугай на похоронах, с Аней на заднем сиденье. Её волосы из-под шлема хлещут по ветру. Лёха на чёрном байке, тёмном и быстром.

И последним, на чёрно-синем байке, Кир. Заметил суету в чате своры и решил не оставаться в стороне.

Он стягивает шлем левой рукой за визор, движением от лба назад, так же, как я. Но я ему об этом не скажу, потому что тогда он перестанет. Ростом под два метра, с острым лицом и тёмным, тяжёлым взглядом исподлобья, он выглядит сильно старше своих восемнадцати. Школьник, от которого фонит совершенно недетской угрозой.

Аня спрыгивает с байка, стягивает шлем. За её спиной висит рюкзак, набитый так, что молния натянута дугой. Она проходит мимо Дэна к веранде быстрым, целенаправленным шагом, опускается рядом с креслом на корточки и берёт Милу за здоровую руку. Говорит что-то тихо, от чего Мила кивает и улыбается маленькой, благодарной улыбкой. У меня дёргается что-то в грудине.

Аня открывает рюкзак, показывая Камилле. Тёплый оверсайз-свитер, в который Мила сможет влезть, не задевая лангет. Леггинсы. Толстые шерстяные носки с каким-то безумным узором, от которого Мила фыркает. Ещё какая-то одежда. Спрей против клещей, термос с чаем, резинки для волос, зубная щётка. Прокладки в боковом кармане.

Вещи, о которых я не подумал. О которых думает женщина, когда знает, что другая уехала не из дома, неизвестно насколько, в чём была. Аня перехватывает мой взгляд и пожимает плечом. Этот жест говорит «не за что» без слов. Я киваю, и от этого обмена, который длится полсекунды, у меня отпускает в плечах.

Хорошо, что у нас есть Аня. И хорошо, что они с Дэном подумали о том, что мне в голову даже не пришло.

Все находят себе дело. Не потому что я прошу, а потому что Свора работает как организм: каждый занимает место, которое ему подходит, и целое собирается само.

Дэн и Лёха берут ржавый мангал, который я когда-то подваривал, и ставят за домом на площадку из плоских камней. Кир находит ящик с посудой и моет всё в ледяной воде из колодца, методично, по одному предмету. Его руки красные от холода, но он не жалуется, потому что такие, как Кир, не жалуются никогда.

Аня и Мила исчезают в доме. Через закрытую дверь я слышу шлёпанье тряпки по полу, скрип отодвигаемой мебели, чихание Милы от пыли, Анин смех. Голос Милы звучит живо, с интонациями, которые ближе к её стримерскому альтер-эго, чем к той утренней Миле на лестнице. От этих звуков становится легче. Если она может чихать и смеяться, значит, приходит в норму.

Проверяю. Каждые десять минут, взглядом, через окно, через дверной проём. Мимоходом, не задерживаясь, чтобы не напоминать ей, что мир опасен. Вижу: Аня протирает полки, Мила неловко подметает правой рукой, щётка цепляет ножку стула, она тихо чертыхается. Аня забирает у неё щётку и вручает сухую тряпку.

Вижу: она улыбается чему-то, что говорит Аня. Плечи опущены, не подняты к ушам. Стоит у открытого окна и не отступает от него. Хватит. Она в порядке.

Маратик находит на кухне старый алюминиевый таз, моет в нём овощи, протирает доску и достаёт нож. Я останавливаюсь в дверях и смотрю. Помидоры он нарезает так, что каждый ломтик одинаковой толщины, срез гладкий, без рваных краёв. Огурцы кольцами, лук полукольцами. Руки двигаются с автоматизмом, которому можно только позавидовать. Этот человек контролирует каждое движение каждого пальца каждую секунду своей жизни.

— Маратик, — говорит Санёк, проходя мимо с колонкой в руках, — если ты будешь нарезать еду так, мы останемся голодными. Никто не захочет разрушать этот шедевр.

— Тогда оставим мухам, — отвечает Маратик, не отрывая глаз от доски.

Санёк ставит колонку на перила беседки и подключает телефон. Из динамика льётся тихий джаз с низким контрабасом. Дэн останавливается с пакетом углей в руках.

— Серьёзно?

— Что? — пожимает плечами Санёк. — У меня широкий диапазон.

Дэн нанизывает мясо на шампуры точными, артистичными движениями, с тем лёгким щегольством, с которым он делает всё. Лёха разжигает угли молча, выстраивая бумагу и щепки с аккуратностью, которая не требует второй спички.

— Значит, Олег, — говорит Санёк. Он усаживается на землю у мангала, привалившись спиной к столбу беседки. Голос другой, без привычной клоунады. — Сидел рядом, носил кофе…

— Конспекты, поддержка, улыбочки, — говорю я, подбрасывая полено в костровую яму. — Я мог бы сообразить по тому, как он держался её. Будто изолировал от остальных.

Санёк отставляет бутылку.

— Больной урод.

Маратик выходит из дома с тазом нарезки и ставит на стол в беседке. Наливает себе чай из термоса.

— Сто тридцать седьмая, преследование, до двух лет.

Дэн кивает.

— После вчерашнего сто двенадцатая, побои, до трёх. В совокупности до пяти. На практике, если не привлекался, условный и штраф.

— Вы знаете статьи наизусть, — констатирует Санёк.

Маратик пожимает плечами.

— Уголовный кодекс. Неплохой текст. Лаконичный.

— Ну с Дэном понятно, он юрист. А ты что? Читал УК на досуге?

— Между Марксом и Канеманом.

Дэн переворачивает шампур.

— А могли бы учиться вместе и быть лучшими подружками факультета. Эх ты, Маратик. Дёрнуло же тебя на спортфак пойти.

Маратик отпивает чай. Лицо остаётся непроницаемым.

— Дисциплина и физическая культура мне ближе, — спокойно отвечает он. — Я ни о чём не жалею. Решил пойти по стопам человека, который в своё время вытянул меня из дерьма.

Я смотрю на него сквозь лёгкую дымку от мангала.

— Я думал, ты пошёл туда из-за родителей.

— Косвенно да, — ровно произносит Маратик. В голосе нет ни обиды, ни надрыва, только констатация факта. — Ведь именно из-за них я в этом дерьме и оказался.

Никто не комментирует. У каждого в Своре своё дерьмо, и мы уважаем границы друг друга.

— Его найдут? — спрашивает Кир, не поднимая головы от стакана, который протирает полотенцем. Голос ровный, тихий. Не тревога, расчёт.

— Найдут. Имя, лицо, факультет. Заявление подано. Полиция ищет.

— А если сюда заявится?

— Не заявится.

— А вдруг?

— Тогда он сделает вторую самую большую ошибку в своей жизни, потому что у меня будут законные основания донести до него кулаками всё, что я о нём думаю.

Кир кивает. Ставит стакан, берёт следующий.

Лёха, не говоря ни слова, обходит участок по периметру: забор, калитка, задняя стена сарая, проход между домом и деревьями. Возвращается к мангалу и берёт на себя шампуры. Я знаю, что он запомнил каждый угол, каждую слепую зону, каждое место, откуда можно подойти незамеченным. Лёха видит пространство, тени и линии обзора.

Санёк молчит двадцать секунд. Личный рекорд. Потом смотрит на меня:

— Я только сейчас понял, что мы сегодня все собрались, потому что твоей девушке угрожает конченный урод. Девушке, Рэм. Возлюбленной, типа.

Я подбрасываю ветку в костёр. Искры летят вверх, в яблоневые ветки.

— Да.

— «Да», — повторяет Санёк, обращаясь к небу. — Просто «да». Уточню, ты же тот самый Рэм? Который два года на вопрос «как дела» отвечал «терпимо». Который отшивал девушек, стоило им заговорить о прогулках, кино или кафе. У которого интим был пунктом в списке на неделю: продукты, стирка, секс, счётчики за свет.

— Готов послушать комментарии, — отзываюсь я.

— Просто интересно, как же ты так… занырнул.

— Ага, первый раз и сразу в глубину, — говорит Дэн, вытирая руки о джинсы. — С разбега. Без жилета. Не то чтобы я завидовал. Мне на мелководье неплохо: тепло, приятно, можно лежать на спине и не думать, доплывёшь ли обратно.

— Ты когда-нибудь хотя бы пытался нырнуть? — спрашивает Санёк.

— Ты сейчас про прямой или переносный смысл? В любом случае, я красиво лежу на поверхности. Это отдельное искусство. Не всем дано.

Дэн говорит это, растянувшись на траве. Он действительно красивый и носит это знание не как корону, а как любимую куртку: привычно и с удовольствием. Он не ныряет не из страха, просто ему пока хватает.

— А я, — Санёк поднимает бутылку пива, — когда-нибудь обязательно влюблюсь. Во что-нибудь кроме музыки и мотоцикла. А пока девушек вполне можно уважать, смешить и удовлетворять без того, чтобы оформлять эмоциональную ипотеку.

Он говорит легко, но за этой лёгкостью стоит человек, который точно знает свои границы и честен с каждой девушкой. Санёк не обещает того, чего не может дать.

— Маратик? — Санёк поворачивается.

Маратик отпивает чай. Его лицо в косом вечернем свете выглядит мягким, почти ангельским. Но за ним прячется человек, способный анатомически правильно разобрать оппонента на составные части и вернуться к чаю, не пролив ни капли.

— Даже не начинай.

— Ну с тобой всё ясно, — хмыкает Санёк. — Девушки бегают за тобой чуть медленнее, чем убегают. А ведь ты их даже не преследуешь. Просто вдруг понимают, что пора линять. Магия.

— Я умею производить впечатление.

— Лёх. А ты? Влюблялся когда-нибудь?

Лёха проверяет мясо. Не поворачивается. Потом коротко бросает через плечо:

— Встречался. В старших классах. Два раза. Все тогда встречались. Попробовал.

Пауза. Шампур возвращается на мангал.

— И?

— Не понял прикола.

Для Лёхи это целая лекция.

— Это честно, — тихо замечает Маратик.

Санёк кивает. Без подколов.

— Кир.

Кир останавливается, ставит вымытый стакан. Его крупные руки с татуировками до закатанных рукавов замирают. Он поворачивается к Саньку. Острые скулы, тяжёлая челюсть, взгляд исподлобья.

— Отношения меня не интересуют, — говорит он тоном констатации.

— Вообще? — спрашивает Дэн с травы.

— Вообще. — Кир берёт следующий стакан. — Каков шанс найти человека, с которым будет такое взаимопонимание, что я пущу его в своё личное пространство? Мизерный. Я не готов размениваться на меньшее ради того, чтобы было «как у всех».

Его слова падают в тишину тяжело и веско. Санёк закрывает рот, Дэн перестаёт улыбаться, а Маратик смотрит с уважением.

— Был влюблён, — вдруг добавляет Кир. — Один раз. Сильно.

Санёк замирает с бутылкой у рта.

— Подруга детства. Жили в одном дворе, знал её с четырёх лет. Учились в одном классе. Наши родители близко дружили. Она часто гостила у нас.

Голос Кира ровный, но костяшки пальцев, сжимающих стакан, белеют.

— Мне исполнилось одиннадцать. Я был слишком мягким и хрупким для мальчика. Голос высокий, рост нет. Недоразвитый. Меня дразнили в школе, а она меня отбивала. И мне было стыдно, что я такой.

Кир умолкает, хлопает по карману и выуживает сигарету.

— Как-то мы строили дом из лего, и она болтала о том, какие мальчики невозможные, громкие, грубые и глупые, как ей неприятно с ними общаться. И что я единственный, с кем ей нравится проводить время. И я тогда подумал, очень ярко это помню, что готов всю жизнь оставаться мелким и слабым, лишь бы она была рядом. Просто быть в одном пространстве с ней — всё, что было нужно.

— Очевидно, генетика распорядилась иначе. Но вы же не из-за этого перестали общаться? — без иронии спрашивает Санёк.

— Её мама умерла. Нам было двенадцать. Она уехала к отцу, и с тех пор мы ни разу не виделись. Я писал ей, но она не ответила.

Костёр шипит.

— А потом умер мой папа. И всё.

Мы все понимаем, что «всё» — это не конец, а начало того Кира, которого мы знаем сейчас. Закрытого, забитого татухами, с тяжёлым взглядом.

— Ну а более… взрослый опыт? — осторожно спрашивает Дэн.

Кир прошивает его мрачным взглядом. Дэн рефлекторно отклоняется.

— Подвозил девушку. Она заметила, что у меня стоит. И настояла.

— На чём, прости? — невинно уточняет Санёк, хотя всё понятно.

— На минете. На парковке. — Кир вешает полотенце на перекладину. — Судя по всему, она знала, что делала. В отличие от меня. Опыт любопытный, но повторять желанием не горю.

Тишина.

— «Любопытный». «Желанием не горю», — повторяет Санёк. — Мне вот ни разу не предлагали минет на парковке, а ты рассказываешь об этом как о посещении армейского стоматолога.

— У стоматолога предупреждают.

Ни тени юмора на остром лице Кира. Дэн давится пивом, Санёк хлопает себя по колену от смеха.

— Это с тех пор ты двоек не возишь? — спрашиваю я.

Кир коротко кивает. Один раз.

— Значит, хранишь местечко для особенной. Всё будет, Кир, — серьёзно говорит Санёк.

— Ой да заткнись.

Разговор рассыпается на мелкие куски. Дэн травит байки, Маратик сыплет статистикой, Лёха качает головой у мангала. Я облокачиваюсь на спинку старого дивана на веранде и закуриваю. Дым уходит вверх, в вечернее небо. Воздух пахнет мясом, углями и яблоневым цветом.

Дверь дома открывается.

Аня выходит первой с ведром мутной воды, выплёскивает её в крапиву. За ней появляется Мила. Она переоделась: песочный свитер до середины бедра, волосы убраны в высокий хвост, лицо свежее. На губах неуверенная улыбка.

Закат алеет за яблонями, и этот свет ложится на кожу Милы, делая всё теплее. Аня привычно облокачивается на плечо Дэна, и они стоят рядом, двое людей, которые настолько же не вместе, насколько близки.

Мила делает шаг с крыльца, и я перехватываю её, обхватываю сзади. Ладони на её животе поверх свитера. Наклоняюсь и целую её шею, мягкую, пахнущую мылом и мятой. Чувствую пульс. Перехожу к щеке, к виску, к волосам. Вдыхаю глубоко, и её запах заполняет пустоту, скопившуюся за эти часы.

И тело выставляет счёт.

Кровь тяжело уходит вниз. Это естественно и правильно: она здесь, она в безопасности. Моё тело, которое работало в аварийном режиме, получает сигнал «можно» и немедленно конвертирует весь накопленный стресс в единственную валюту, которую знает.

Мила это чувствует. Спина каменеет, дыхание сбивается. Она медленно оборачивается в кольце моих рук. Смотрит на меня снизу вверх.

Мой язык на автомате проходит шариком пирсинга по задней стороне зубов. Зрачки Милы следят за моим ртом.

Я наклоняюсь к её уху:

— Прикрой меня. Иначе Дэн с Саньком до ночи не отстанут.

Она закусывает разбитую губу. Делает это осознанно, зная, как на меня это действует. Разворачивается лицом ко двору, спиной ко мне, и чуть отступает. Её ягодицы плотно прижимаются к моему паху, и мир по краям белеет.

— Ах ты… — глухо выдыхаю я, маскируя неконтролируемый стон кашлем. Жмурюсь.

— Рэм, всё в порядке? — доносится голос Кира.

— Да, — хриплю я. — В горле пересохло. Кинь воды.

Кир бросает бутылку. Ловлю одной рукой, вторая намертво впилась в её талию. Мила не двигается, и от этого мне только хуже. Пью ледяную воду, часть выливаю на лицо, пытаясь думать о сопромате. О чём угодно.

Снова наклоняюсь к ней:

— Камилла. Если я буду хотеть тебя ещё сильнее, мне грозит смерть мозга от недостатка кровоснабжения. Ты уверена, что тебе именно это нужно?

Она чуть поворачивает голову.

— Я совсем не этого хочу, — говорит она тихо.

— А чего ты хочешь?

Пауза.

— Нет, не так. — Мой голос ломается. — Ты хотя бы сама знаешь, чего хочешь?

Она оборачивается полностью, лицом ко мне. Смотрит в упор расширенными зрачками, в которых отражается закат. В них нет ни грамма прежней неуверенности.

— Я ещё никогда так ясно не понимала, чего хочу, — тихо говорит она.

Она делает короткий шаг навстречу, стирая те миллиметры, что ещё оставались между нами. Ладони ложатся мне на грудь, скользят вверх по горячей коже к плечам. Она приподнимается на мысках, теперь прижимаясь ко мне спереди, всем телом, бедро к бедру, живот к животу. От того, как идеально она вписывается в моё напряжение, у меня окончательно выбивает пробки.

Пол уходит из-под ног. Чужие голоса во дворе стираются, тонут в густой, пульсирующей вате, заполнившей голову. Я сжимаю её талию так крепко, словно она единственная гравитация, не дающая мне сорваться.

Её губы касаются моего уха, обжигая кожу влажным шёпотом:

— И, судя по твоей реакции, наши желания более чем совпадают.