Моё имя бьёт наотмашь. Не паспортное, стерильное, из ведомостей деканата, а его «Камилла», сказанное низко, хрипло, так, будто он пробует его на вкус и ему нравится. Внутри всё сжимается в тугой, дрожащий узел. Я больше не могу держать эту куртку. Не могу стоять так близко, вдыхая его запах.

Резко впихиваю кожу ему в грудь. Отпускаю сразу, словно она раскаленная.

— Вот. Доволен?

Он ловит её легко, прямо на лету.

— Нет.

Теряюсь. Заготовленная злость даёт сбой.

— Что?

— Не мёрзни.

Его взгляд опускается ниже, скользит по моим голеням, и там, где он проходит, кожу стягивает холодом. Мурашки бегут частой, предательской волной. В коридоре просто сквозняк, говорю я себе.

Набираю в грудь воздух, чтобы сказать какую-нибудь колючую глупость, защититься, но где-то за углом утробно лязгает механизм лифта. Кабина ползёт вверх.

Магия рассыпается. Это просто подъезд. Чужие двери. Сейчас кто-то выйдет и увидит нас. Увидит меня, растрепанную, в коротких шортах, замершую перед соседским парнем.

Делаю полшага назад. Этого мало, но больше я не могу.

Рэм молча перекидывает куртку через плечо. От чёрной кожи всё ещё пахнет мной, и от осознания этого факта дышать становится только тяжелее. Отворачиваюсь к своей двери. Пальцы не слушаются, ключи предательски звякают в руке. Вставляю ключ в новый замок — тяжелый, стальной, который он сам мне поставил. Проворачиваю. Затылком, лопатками чувствую, что он всё ещё стоит там. Не уходит к себе. Смотрит. Это тянущее, тяжелое чувство его присутствия сводит с ума.

Берусь за ручку, но перед тем как нажать на неё, оборачиваюсь. Мне нужно оставить за собой границу.

— Спокойной ночи, Рэм.

Он чуть склоняет голову. Тёмный взгляд не отпускает.

— Спокойной ночи, Камилла.

Застываю.

— Не называй меня так. По полному имени.

— Почему?

Глотаю ком в горле.

— Слишком серьёзно звучит.

— А ты думаешь, я шучу с тобой?

Губы приоткрываются. Я хочу что-то сказать. Огрызнуться, отшутиться, выстроить стену обратно. Но слов нет. Его взгляд, тяжелый и абсолютно серьезный, лишает меня остатков самообладания. И я делаю единственное, что умею делать хорошо, когда становится невыносимо.

Я сбегаю в спасительную темноту своей квартиры.

Дверь закрывается тихо, просто смыкается за спиной, и замок проворачивается дважды с тем сытым щелчком, который издаёт только хорошая сталь. Цепочка звякает следом, слишком громко для квартиры, где больше никого.

Стою в прихожей, не сняв сабо.

Пальцы подрагивают мелко и нервно. Прежняя дрожь шла из живота, из старого выученного страха, эта живёт только в кончиках, где кожа помнит скрип мокрой куртки между нашими ладонями.

От рук пахнет мокрой кожей и бензином, а под этим тёплое и живое, пробивается, как пульс через бинт. Подношу пальцы к лицу, вдыхаю коротко и воровски и тут же отдёргиваю руку.

Нет. Это уже диагноз.

Сбрасываю сабо, прохожу в комнату, задеваю плечом косяк, хотя маршрут впечатан в мышечную память до миллиметра. Кровать не заправлена, мониторы мертвы. Всё как всегда. Только куртки его нет, а тяжесть от неё на плечах осталась.

«Если я сейчас потяну, ты окажешься ближе».

Он потянул на сантиметр, и мои ноги сами шагнули вперёд, и расстояние между нами перестало быть расстоянием и стало горючим. А потом «Стоп?» ровным низким голосом, в котором не было ничего красивого, только хруст самоконтроля, выкрученного на последний оборот.

И я ответила: «Не знаю».

Он отступил мгновенно. Спиной в косяк, резко, я видела, как от удара дрогнули плечи. И между нами снова появился воздух, холодный и ненужный.

«Потому что твоё "не знаю" для меня звучит как "не смей". И я, как ни странно, слушаю».

Ложусь на спину и закрываю лицо ладонями.

Он слушает. Он, два метра мрачного упрямства, татуировок и мотоциклетного бензина, слушает. Услышал «не знаю» и превратил его в «нет», потому что всё, что не «да», для него стена. Хотя я видела, чего ему это стоило: побелевшие костяшки, язык, прошедший по внутренней стороне губы с таким давлением, будто он прикусывал собственные слова, и челюсть, сведённую так, что желваки проступили под кожей, как камни под тонким льдом.

За стеной тишина. Десять сантиметров гипсокартона, и он. Может быть, стоит у двери зеркально, спиной к дерматину.

Хочется постучать. Три раза, костяшками.

Не стучу. Потому что три удара после коридора это уже не «ты там?». Это «я хочу, чтобы ты пришёл».

За стеной тихо скрипит половица или кровать, короткий звук, от которого я замираю целиком, будто пойманная, хотя лежу в собственной постели и не делаю ровным счётом ничего.

Он не стучит.

И его молчание остаётся во мне глубже любого стука. Мы оба лежим по разные стороны, и это молчание гудит на частоте, которую я чувствую рёбрами.

Утром коридор пуст. Его дверь закрыта. На коврике ничего. Замок блестит матовой сталью, спокойный и самодовольный.

Я иду к лифту и злюсь на пустой коридор, на закрытую дверь и на то, что он не вышел, хотя, если бы вышел, злилась бы ещё сильнее.

В кампусе вижу его издалека: у байка, в чёрной футболке, кожанка через руль. Рядом свора, каждый занят своим делом, и всех их скрепляет особенно шумный экземпляр, который размахивает руками так, будто объясняет неопытному пилоту, как сажать самолёт.

Рэм поднимает взгляд. Находит меня мгновенно, не скользит по толпе, а находит, как будто знал координаты заранее. Его глаза задерживаются ровно настолько, чтобы я почувствовала их вес на коже, и он отворачивается.

Не подходит и не посылает ухмылку через парковку.

Держит дистанцию аккуратно и точно. Вчера он сказал, что очень старается. Сегодня я вижу результат: он старается не подходить.

К середине дня я не знаю, чего хочу больше: чтобы он нарушил эту дистанцию или чтобы моя голова перестала вращаться вокруг него, как спутник вокруг планеты, которая не заметила, что её орбиту заняли.

После последней пары выхожу из корпуса с лицом, которое честнее любых слов.

— Ты Мила, да?

Вздрагиваю всем телом, от подошв до затылка.

Шумный инструктор по пилотированию стоит у крыльца. Вблизи он не такой, каким кажется издалека: высокий, крепкий, с красивым лицом, улыбка на котором имеет миллион оттенков. Глаза блестят, как у людей, привыкших обрабатывать информацию на скорости пулемёта и при этом делать вид, что просто валяют дурака.

— Допустим, — отзываюсь осторожно.

— Отлично. Я Санёк. Если Рэм гроза, то я громкое предупреждение МЧС.

— Мне уже хочется уйти.

— Прекрасно. У нас с Рэмом одинаковый эффект на людей. Только я вызываю желание сбежать словами, а он молчанием.

Он идёт рядом, когда я начинаю движение к остановке, но не вплотную, не перекрывая путь, а чуть позади, оставляя пространство для манёвра. Деталь продуманная и осознанная, она не вяжется с образом шумного простака, который он транслирует с такой убедительностью, что я почти покупаюсь.

— Сегодня вечером у гаражей сбор, — объявляет он тоном ведущего утреннего шоу. — Мясо на углях, музыка и нет, не Шопен, Маратик в меньшинстве, демократия на нашей стороне. Приезжай.

— Зачем?

Он останавливается. Я тоже, не потому что он перегородил дорогу, а потому что его молчание меняется, как меняется звук двигателя при переключении передачи.

— Потому что ты выглядишь как человек, который либо приедет к нам, либо будет дома слушать, как тревога грызёт плинтус.

Я открываю рот и закрываю, потому что он попал точно и небрежно, будто между делом вскрыл грудную клетку и показал мне моё же сердце.

— Без психологических фокусов. — Он поднимает ладони. — Просто приезжай, если захочешь. Рэм там будет. Это не аргумент, просто контекст.

— Определённо не аргумент.

— Замечательно. Ты сама решаешь, аргумент или нет. Я тут служба доставки информации.

Молчу. Смотрю на него внимательно, так, как не смотрела на людей из окружения Рэма. Санёк не пытается быть непроницаемым. Наоборот, открыт настолько демонстративно, что это само по себе становится формой защиты: если видишь всё, незачем искать спрятанное.

— Вы ведь с Рэмом соседи, — добавляет он, и интонация настолько невинная, что хочется проверить документы. — Знаю его дом. Могу заехать.

Жар ударяет в щёки так быстро, что краснеют даже мочки ушей. Значит, ему уже рассказали. Интересно, насколько они близки и много ли Рэм вообще рассказывает?

— Я не сяду на байк.

— Во-первых, больно. Во-вторых, я сегодня на машине. Пульт, провода, колонки. Надо привезти людям музыку, без музыки люди начинают разговаривать, а это опасно. Особенно для Лёхи.

Я догадываюсь, что речь идёт о молчаливом парне из их шайки, и едва сдерживаю улыбку, из принципа, но, видимо, плохо, потому что Санёк сияет так, будто всё равно засчитал.

— Давай номер. — Он достаёт телефон. — Для логистики и мемов. Мемы строго по праздникам, но праздники у меня каждый день.

— Я не сказала, что поеду.

— Поэтому и номер. Напишешь, что решила. Свобода выбора, демократические вайбы. Мы морально разложившиеся, но процедурно безупречные. У нас даже есть свой юрист.

Я смотрю на него. Потом на парковку, где Рэма нет, только его байк. Как бы он отнёсся к тому, что сейчас происходит?

Санёк поворачивает телефон ко мне.

Вздыхаю. Вбиваю номер.

— Как записать?

— Санёк. Можно с титулом.

Набираю: «Санёк МЧС».

Он заглядывает в мой экран, и его лицо становится одновременно польщённым и оскорблённым, как у кота, которого почесали не за тем ухом.

— Повышение до федеральной структуры. Тронут.

— Это испытательный срок.

— Ещё лучше. Испытательный это когда можно облажаться и не уволят. Мой любимый формат.

Мой экран вспыхивает через секунду:

«Санёк МЧС: Если что — эвакуация, шашлык, психологическая поддержка через громкий ор и плейлист без Шопена».

Я смотрю на сообщение, и губы дёргаются против воли и против трёхлетней привычки не улыбаться посторонним людям в физическом мире.

Санёк замечает и молчит. Просто стоит, и улыбка у него на лице делается тише и мягче, и в глазах не торжество и не «попалась», а облегчение.

Потому что громкие люди, которые умеют вовремя промолчать, это не просто громкие люди. Это люди, которым почему-то можно верить.