Бенаам, 2025 год

Тело Митрия, некогда сильное и ловкое, оказалось безвольным грузом, подвешенным в паутине черных линий под сводами тронного зала. Линии впивались в плоть, высасывая не только магию, но и саму память о свете.

Каждое движение, каждая мысль давались с трудом, пробиваясь сквозь туман боли. Воздух в зале ощущался тяжелым и неподвижным, пропитанным запахом ладана и тлена, а багровый свет, лившийся из стрельчатых окон, отбрасывал на стены уродливые тени, похожие на гигантских пауков.

В этой давящей тишине прозвучал голос Раата Шаатира, вошедшего в зал. Древний асур расположился на своем троне в полном одиночестве. Похоже, пришел поговорить с глазу на глаз со своим пленником.

– Вот ты висишь под потолком, добрый предводитель семарглов. А я сижу здесь, на троне, злобный император асуров. Мы оба не можем покинуть этот дворец. И ты, «добрый», ненавидишь меня едва ли не сильнее, чем я тебя. Так в чем между нами, в сущности, разница?

– Во всем! – прохрипел Митрий. – Вы… вы твари, которые не способны к состраданию! К любви!

– Ах, к любви. Что есть любовь, Митрий? Ты разве знаешь? Вы, семарглы, учили всех братской любви, не так ли? У вас ведь не было разделения на касты, на классы, даже частной собственности и своих домов ни у кого не было. Так любовь ли это? Что такое эта ваша любовь? Братская любовь, которая правит миром. Ее нет… Миром правит страсть, желание обладать кем-то или чем-то, желание подавить, подчинить, сделать своей собственностью. Страсть! Весь мир – океан страстей, – проговорил Раат, и его голос был низким, словно отдаленный грохот подземного толчка.

Митрий, превозмогая боль, заставил себя поднять голову. В его сердце, в самой его глубине, еще тлела искра сопротивления.

– По-твоему, страсть – синоним любви? – хрипло спросил он.

– Нет, – холодно отчеканил Раат, – но миром правит страсть. В разных ее проявлениях. Правят… Страсть и голод. Вот и все.

«Мерзкая тварь! Голод? Голод вампиров, да? Вампиры или Вороны? Кто является более гнусным созданием? – всплыл в голове невеселый вопрос. – Вороны крадут человеческие души, отнимая четвертое естественное право. Ведь кажется, что есть всего три: жизнь, собственность, свобода. Но оказалось, есть и четвертое: право на смерть. Таковы Вороны. Вампиры пьют кровь, чтобы стать сильнее. Но Нираш… Он и Ворон, и вампир. Предатель! Мой главный враг».

Митрий снова посмотрел на Раата. Кем тогда был Раат, если Нираш ощущался как главный враг? Чистой эманацией разрушения и средоточием тьмы? Зачем он тогда, бездушный змей, пришел сквозь темноту красной ночи? К чему взывал?

Еще больше сомнений взметнулось в душе, когда Митрий заметил на холеной коже Раата красную отметину на запястье и… следы когтистой пятерни вокруг шеи. Кому хватило силы и смелости причинить вред древнему асуру?

– Мы пытаемся спасаться от одиночества, чем можем, – вдруг, словно продолжая размышления вслух, произнес Раат. – Но мы просто не умеем быть не одинокими.

Мы скорее будем страдать и искать источники наслаждения, нежели попытаемся раскрыться перед кем-то.

Эти слова, прозвучавшие из уст космического змея, были полны такой нечеловеческой, вселенской тоски, что у Митрия на мгновение сжалось сердце.

– Ты так часто говорил о любви ко всем «братьям и сестрам»… Но помнишь, Митрий, как ты обрек на страдания Сумеречного Эльфа? – Раат поднялся с трона и медленно, с хищной грацией приблизился к своей жертве, поднимаясь на платформе из черных линий.

– Помню, – выдохнул Митрий, и образы прошлого мучили сильнее, чем ожоги от черных линий.

– Не спас последнего ученика. Или не ученика, а живое оружие, м, Митрий? – Раат оскалил клыки в подобии улыбки. – Это ведь потом ты придумал, будто искал учеников своей секты, а не добровольцев для опытов. Ты не пришел за ним, пока мы с Нирашем пытали его.

Митрий содрогнулся, попытался отвести взгляд, но черные линии жестко удерживали его голову.

– Да, пытали, – с трудом признал он и сурово продолжил: – Но Эльф ничего не сказал. Не выдал секрет, кто тебя убьет, Раат. Возможно, это буду я. Как знать.

– Ты тоже не знаешь? – Раат печально склонил голову, поправляя белый воротник кимоно.

– Нет, – прошипел Митрий.

– О, как интересно! – Раат рассмеялся, и его смех был похож на лязг цепей. – А я-то думал, если как следует надавить на тебя, то узнаю тайну. Впрочем, две тысячи лет назад это меня еще интересовало. А сейчас… Пф! Контроль над жизнью – это игра случайностей. Ты думаешь, что ведешь в танце, но ведет судьба.

Он спустился к трону, оставляя Митрия висеть в паутине тьмы, в тисках его собственных мыслей и воспоминаний. Слова Раата вязли в воздухе, странные и неоспоримые, как приговор.

И так Митрий провел бесконечно долгую ночь.

Утро в Бенааме не приносило света в привычном понимании: багровое небо лишь слегка меняло оттенок, становясь чуть менее ярким, словно разбавленная дождем кровь.

– Хватит прохлаждаться, раб! – возвестили с первыми алыми лучами мерзкие стражники, подчиненные Лорда Нираша.

Магия спустила с потолка. Грубые руки схватили связанного Митрия за плечи, заставляя склонить голову.

– Куда вы меня тащите?! – воскликнул он. В иных обстоятельствах он бы с легкостью раскидал этих ничтожных существ, но его, точно гвозди, пронизывали и отравляли черные линии.

– В шахты! Распоряжение Лорда Нираша!

Сам Лорд не удостоил пленника визитом – лишь отдал приказ. Вскоре Митрий, все еще ослабленный и покрытый незаживающими ранами, оказался закованным в кандалы на краю гигантского котлована. Его с завязанными глазами и под охраной доставили через портал, а потом он узрел нечто: глубоко внизу, на дне воронки, копошились десятки фигур – люди, светлые эльфы. И эльфы-вампиры – очевидно, жертвы режима асуров.

Гигантские проходческие щиты и буры с ревом вгрызались в почву. Ковши огромных экскаваторов, словно челюсти чудовищ, поднимали и выплевывали тонны черной породы.

– Что… Что это? – хрипло спросил Митрий у одного из надсмотрщиков, вампира с пустыми глазами. Тот равнодушно ткнул плетью из черных линий в сторону шахт:

– Бункер. На случай пришествия Разрушителя Вселенной. За работу! Лорд Нираш дал тебе шанс послужить полезному делу!

Слова повисли в воздухе, странные и зловещие. Асуры готовились к пришествию зла. Они боялись!

Казалось, возводили подземное царство, колоссальное убежище, выгрызаемое из самой плоти мира. И его, Митрия, бывшего правителя семарглов, создателя Стражей, бросили в эту адскую яму. Но самое жуткое открытие ждало его впереди: когда его столкнули, спустив на, казалось, бесконечном лифте, он почувствовал знакомое отравляющее присутствие чужеродной магии. Стены котлована, каменные пол и потолок – все оказалось густо опутано черными линиями. И из энергии страданий всех рабов ткалось сердце этого места. Это был не бункер, а ритуальный комплекс, гигантский конденсатор и усилитель тьмы.

Лорд Нираш и Раат Шаатир не собирались трусливо отсиживаться перед приходом Разрушителя. Они старательно накапливали силу, чтобы противостоять ему. А Митрий теперь по воле черных линий помогал им в качестве раба.

«Возможно, я смогу отсюда сбежать. Меч… Меч, Разящий Неправого, – он же где-то здесь недалеко. Я чувствую», – раздумывал Митрий, дробя отбойным молотком неподатливую породу.

Как оказалось, заключенных использовали для проверки места для возможного туннеля, чтобы не рисковать дорогим оборудованием. Митрий выдерживал и не такие напасти, но раньше он не был связан черными линиями. А теперь вся его сила куда-то исчезла, и к концу почти суточной смены с отбойным молотком все тело нестерпимо болело.

«Проклятый бункер! Метро им мало! Против Разрушителя ничего не поможет. Если я найду Меч, то… что? Это будет только на руку асурам! Пока они в Бенааме, должен оставаться хотя бы один Страж Вселенной», – судорожно думал Митрий, пытаясь нащупать энергетический контур Меча.

Это оружие из белых линий едва ли могло называться мечом. Оно служило предохранителем, страховкой на случай самого плохого исхода. Хуже всего, что такие предохранители пришлось оставлять ровно в тех мирах, где родились Стражи.

Десять Мечей сработали в первые годы существования Стражей Вселенной, когда после эксперимента подопытные один за другим начали сходить с ума. Десять вспышек, десять активаций! Одиннадцатая случилась чуть позднее. След еще одного Стража потерялся в веках. Но, очевидно, он тоже погиб. И вот… остался только Тринадцатый Страж. Сумеречный Эльф.

Как и Митрий, он родился в Бенааме. Все должно было закончиться там, где начиналось. Оставалось только одно – найти треклятый Меч, Разящий Неправого. Митрий невольно вспоминал, как создал этот последний предохранитель для последнего испытуемого.

«Это ведь было уже две с половиной тысячи лет назад, – понимал Митрий. – Бенаам выглядел иначе. Здесь еще было три материка. Два в северном полушарии».

В тех краях жил один из лучших оружейников Бенаама – наполовину эльф, наполовину семаргл. Мастер ковал ослепительные мечи и копья, изящные и практичные. Он же придумал технологию знаменитых складных мечей, которая разнеслась по нескольким мирам. Некоторые свои работы он никогда не продавал, лишь передавал в дар музеям. Он не думал о сражениях, пока не началась война. Мастеру пришлось забыть о служении искусству: он работал дни и ночи в подземном бункере. Его мечи помогали братьямсемарглам лучше концентрировать потоки белых линий, они же служили прекрасным оружием для эльфов.

Он трудился в полумраке аварийного освещения, даже когда стало ясно: война проиграна, семарглы во главе с Митрием ушли из Бенаама. В те мрачные времена оружейник сам начал дробить породу в пещерах вокруг бункера, бесплатно передавая оружие партизанам. Он почти утратил связь с внешним миром. До того дня, как к нему пришли двое… Митрий и второй человек.

«Две жертвы, две загубленные жизни. Они стерты из этого мира, а я здесь, копаюсь в земле. Эти шахты даже похожи на бункер оружейника», – думал Митрий, дробя неподатливую породу. В гулкой темноте подземелья все ярче наплывали тени прошлого.

Старый светлый эльф… Ему было лет пятьсот. Древние эльфы Бенаама жили до шестисот лет, иногда до тысячи. На Земле срок беженцев, разбавленной крови, сократился до ста и меньше, почти как у людей. Но тот эльф был еще очень крепок для своего возраста. Статный, с орлиным носом, седой, в богатом сизом кимоно с серебряным шитьем, он встретил Митрия в своем высоком замке, уже почти разрушенном бомбардировками. Защитное поле не справлялось, и благородный даймё[6]знал, что конец близко.

– Митрий. Чем обязан? – с уважением спросил он. – Я думал, семарглы покинули Бенаам.

– Твою дочь угнали в рабство асуры, – без приветствий начал Митрий, низко опуская голову.

– Да, – вздрогнув, ответил даймё, непроизвольно хватаясь за рукоять складной катаны.

– Она не выжила, – мрачно выдохнул Митрий и беспощадно добавил: – Твой внук может разрушить Вселенную.

– Внук? Ублюдок вампира? – воскликнул даймё, и его подернутое сетью морщин бледное лицо покрылось алыми пятнами. – Он на службе Раата Шаатира?

– Нет. Он на службе у меня. Против Раата. И всей душой ненавидит асуров, – отчеканил Митрий и тут же сдавленно уточнил: – Но эксперимент пошел слегка не по плану.

– И что ты хочешь? – недовольно вскидывая голову, спросил даймё. Дед того, кто впоследствии стал называться Сумеречным Эльфом.

– Создать предохранитель.

– Что требуется от меня?

– Пожертвовать собой ради Вселенной.

С минуту даймё колебался, не отрывая пальцев от рукояти меча. Его острые ноздри нервно раздувались, грудь часто вздымалась, точно ему не хватало воздуха. Воздуха… он понимал, как недолго ему осталось дышать этим пропитанным сажей воздухом.

– Ты приходишь ко мне с такими просьбами, сообщаешь, что у меня есть внук, – недовольно начал собеседник. – И говоришь… все это. Рассказывай, Диметрий, другого бы я выгнал взашей, но тебя слишком уважают в землях, которые еще свободны от «южной тьмы».

«Я заставил его отдать часть своей души, чтобы запрограммировать Меч, Разящий Неправого. Таков его механизм. Единственное оружие против Стражей – меч белых линий, напитанный энергией родного мира Стража. И с заточенным фрагментом души внутри. Души кого-то из родных Стража. Агнесс была права, когда сказала, что для эксперимента нельзя брать круглых сирот. Но… как же это было жестоко», – подумал Митрий, оценивая свои поступки сквозь толщу веков.

В темноте шахты он содрогнулся. И все еще до боли отчетливо видел тот день, когда зашел вместе с благородным даймё в бункер оружейника.

Тогда снаружи хлестал сильный дождь, отголоски грозы проникали даже в подземелья, но их заглушали схожие с громом звуки молота, ударяющего о наковальню. Высекая искры, он превращал кусок металла в новый ослепительный меч.

Усталый оружейник знал свое дело. Его одежда порядком износилась, кое-где ее прожгли искры, они же оставили отметины на благородном исхудавшем лице. Некоторое время он, увлеченный работой, знавший, что код от бункера доступен только Митрию, не замечал пришельцев. Поэтому он поднял глаза от наковальни, только когда посетители подошли на расстояние не более десяти шагов.

– Кто ты, незнакомец? Даймё? О… Ты пришел с Митрием. Митрий, ты вернулся в наш мир? Есть вести о том оружии, которое ты создавал против асуров?

– Вернулся… но ненадолго, – ответил Митрий. – Да, со мной благородный даймё по имени…

– Мое имя давно утеряно, – прервал спутник. – С того дня, как асуры захватили мои владения. С того дня, как мертвы все мои родные. Почти все.

– Зачем вы пришли? Если с добрыми намерениями, я всегда рад. Если со злыми, то я буду сопротивляться. Как видите, оружия у меня в достатке. Последний раз партизаны забирали партию почти год назад. Боюсь, я уже делаю мечи, чтобы не думать о неизбежном…

– Твое мастерство действительно больше никто не оценит, а оружие и чертежи новых складных мечей лучше расплавить в самой жаркой печи, чтобы они не достались врагам. Мы пришли, чтобы создать Меч, Разящий Неправого, – ответил Митрий, с тоской глядя на оружейника, и, казалось, тот, наполовину семаргл, уже все понял. Понял, что ему не жить, понял, что они проиграли и Бенаам уже не спасти.

– Это оружие…

– Против моего эксперимента, – сухо ответил Митрий, но нараспев продолжил: – Меч, Разящий Неправого, того, чьи мысли устремлены к добру, но совершает он зло. Того, кто более не сможет держать в своей душе весь хаос и смятение. Того, кто распорядится подло даром всезнания. Того, кто совершит зло ста мирам, не осознавая этого. Того, кто должен умереть, а потом… – Но он осекся, перебив самого себя: – Для этого меча, направляющего энергию белых линий, понадобится прочнейший материал, способный сохраняться многие века. У тебя есть такой?

– Сплав. Метеоритное железо. Но скажи мне, кузнецу, как меч найдет Неправого без верной руки? – спросил оружейник.

– С помощью частицы родной крови и души, – вступил в разговор даймё. – Это единственный и последний мой акт заботы о внуке. Сколько времени займет работа?

– Я бы сказал, сотни лет. Но знаю, что у нас нет и сотни дней, – грустно улыбнулся кузнец. – Девяносто девять дней.

– Мы соберем оставшиеся силы и будем держать оборону вокруг бункера. Девяносто девять дней, – пообещал даймё. – С надеждой, что этот Меч никогда не пригодится. И что Стражи Вселенной однажды спасут Бенаам от гнета Раата Шаатира!

– Да будет так!

И с того дня закипела работа. Кузнец не спал и не ел. Он искал на рудниках фрагменты минералов и руд, создавая особый сплав. Силой семаргла он вплавлял в клинок белые линии. И Митрий, сражаясь на рубежах вокруг кузницы, ощущал, как иссякают силы оружейника, как в клинок перетекает его жизнь. Под конец работы мастера едва слушались руки, каждый удар молота причинял боль, ноги дрожали, а белые крылья семаргла со всем прозрачным оперением ушли в создание клинка. Зато меч сиял соцветиями белых линий.

На девяносто девятый день двери бункера открылись, вновь Митрий привел благородного даймё. Оружейник лежал подле наковальни, где покоился готовый меч.

– Ты ведь понимал, что за работу придется заплатить такую цену? – спросил Митрий.

– Прекрасно понимал, хоть ты не говорил, – чуть дыша, ответил мастер.

– Хорошо. Если бы ты, великий мастер, не знал цены, меч бы рассыпался. Ответь мне на вопрос… вопрос, кажется, последний: ты был хоть немного счастлив, создавая этот бесценный артефакт?

– О да! Как сладостно, как упоительно и как ужасно было каждый день держать в руках этот шедевр. Да, я был счастлив. В жизни не создам творенья большей красоты. И не суждено. Теперь прощай, пора мне на покой, – экстатически улыбаясь, ответил мастер, и глаза его закрылись навсегда. Последний вздох слетел с его губ и потерялся под куполом высокого свода. Конец… Больше не создавал в этом месте прекрасные мечи, больше не разносился гул молота. Это сделал Митрий, он заставил мастера создать шедевр и… отдать свою жизнь. Во имя всех. И мастер согласился.

– Очередь за мной, – ответил даймё. Он приблизился к мечу и резко сжал рукоять, вынося артефакт из бункера.

Свет луны, блеск звезд, сияние покрытой росой травы – все безмятежно текло своим чередом. Казалось, война почти не коснулась этих мест, по крайней мере, один склон горы у подножья еще светился покоем. И в ту пору небо Бенаама еще не полностью закрывал алый купол ловушки. Лишь меч светился красным. Рубины на эфесе поглощали лунный свет.

Даймё стоял с мечом и окидывал его взглядом. Он смотрел и прощался с миром, тихо вздыхая:

– Ради моего внука.

На траву упали две предательские слезы, когда даймё опустился на колени. А потом он взвыл и воткнул меч в землю едва не по самую рукоять. Через миг он упал навзничь и больше не поднялся, а меч так и остался, мрачным светом озаряя спящую природу. Вскоре клинок растворился в потоке белых линий. Тогда еще никто не знал, что именно этот из всех Мечей, Разящих Неправого, затаится на долгие века.

Тогда еще Митрий верил, что оружие против обезумевших Стражей Вселенной не понадобится. Еще надеялся сохранить хоть кого-то из своих учеников. Или уже не надеялся?

Так или иначе, в ту ночь оружейник и дед Сумеречного Эльфа выполнили священное предназначение, свой долг для защиты Вселенной. И Митрий легко принял их жертву. Возможно, слишком легко, поэтому теперь расплачивался работой на шахтах.