Шёл 2309 год от Р.Х., когда в Академии космопилотов и космодесантников, созданной на планете Рюген звёздного архипелага Роза Петроф, расположившегося на окраине Русского космоса, некогда колонизированного представителями космоса Старонемецкого, а затем отошедшего в пользу Галактиченского Альянса, начали происходить загадочные происшествия эсхатологического значения.

Скоропостижно умирали служащие в Академии генералы космофлота Альянса, знаменуя собой и скорую смерть Альянса. Данную крайне опасную для Альянса тенденцию руководство Альянса попыталось переломить уже в следующем, 2310 году. В академию были посланы для расследования убийств два чина контрразведки Альянса — инститорис Гельм и агент Эдсон, бывших также адептами разрешённых в Альянсе культов — Азазеля и Маммоны соответственно.

В Академии контрразведчики встретились с фактами злоупотреблений и нарушений устава со стороны её ректора — Адальберто Рико. Также они столкнулись с насторожившим их фактом, что и преподавательский, и курсантский состав Академии заполонён роуз-айлендерами — представителями туземной ксенорасы Розы Петроф. Данная раса не имеет полов, но имеет отчества, каковые заимствовала у людей в первом контакте с русской космической экспедицией. Отчества — знак принадлежности к Русскому космосу — также являются знаком сопротивления данной расы упорным попыткам Галактического Альянса стереть нежелательные для него культурные влияния.

В ходе упорных поисков Эдсон и Гельм обнаружили в центре здания Академии засекреченную вычислительную машину, именуемую Клапациусом-11. Разработанная в Альянсе с целью более полного контроля над ситуацией в Академии, сей вычислитель — в отдельных секретных функциях — вышел и сам из-под контроля Альянса, стал в непредвиденный способ предопределять будущее и настоящее. Инструментом такого предопределения являлось, по-видимому, непосредственное влияние на разумы тех, кто с машиной работал.

Также Клапациус, как оказалось, был способен к хранению психо-следов каждого из людей-операторов, ранее с ним взаимодействовавших. Именно факт превращения вычислителя в квазиживой архив человеческой памяти сделал особо отточенной и опасной логику его ментально преобразующих действий с целью влияния на сознания живых людей.

Из Архива тайных операций Галактического Альянса

57. Инститорис Гельм

Агент Эдсон повёл его через библиотеку, через архив, через ряд полутёмных слегка засекреченных помещений и через парочку полностью тёмных — видать, засекреченных основательно, то есть настолько, что даже полученный от ректора допуск на них не распространялся. Как удалось их отыскать безнадёжному тугодуму Эдсону, для инститориса так и осталось загадкой. Общее мнение, что «дуракам везёт» никогда не встречало у Гельма большого доверия, а ныне тем более. Ведь везение слишком простой концепт, чтоб объяснять им сложнейшие отношения в сфере пространственного интеллекта.

Как бы то ни было, Эдсон сумел и совершить невозможное для себя, и умолчать деликатно о сути своей находки аж до момента выхода из кабинета разоблачённого ректора — только тогда и посмел о себе напомнить, произнести стеснительно… Как он сказал: «место, в котором погибли три генерала»?.. Формулировка звучала довольно-таки наивно, но и настолько беспроигрышно, что инститорису вдруг померещилось, что приглашают его в расставленную ловушку. Чего, разумеется, вовсе не может быть, если, опять же, учесть крайне низкий интеллектуальный уровень агента Эдсона…

…Если только последнего не настрополили более хитрые игроки где-нибудь там, в святилище богини Маммоны.

— Как ты узнал, — спросил по дороге Гельм, — что генералы погибли именно там?

Эдсон в ответ не напрягся и не задёргался, а сообщил с простодушием:

— Так очень просто: задал вопрос компьютеру. Как оказалось, он зафиксировал всё, что в том месте происходило.

— Там был компьютер, открывшийся без пароля?

— Он был открыт, он работал ещё; его позабыли выключить.

Неужели ошибка со стороны злоумышленников? Так уж скорее она, чем хитрость агента Эдсона. Верно, враги запредельно расслабились, вместо того, чтобы соблюдать осторожность. Или были внезапно застигнуты распоряжением переместиться на гауптвахту.

Что ж, если так, то случайный успех агента был обусловлен мудрым решением инститориса. Что его делает уже не настолько невероятным.

— Мы под архивом? — спросил инститорис Гельм.

— Да, — молвил Эдсон. — Вы верно сориентировались.

— Здесь полумрак.

— Это так. Дальше там будет ещё темнее.

— А нельзя ли включить нормальное освещение?

— Я бы и рад, — Эдсон пожал плечами. — Только не знаю, где отыскать нужный переключатель. Но коридоров, где полная темнота, там, впереди, будет не больше двух. За стеной во втором коридоре — уже тайник.

— Ладно, не важно, — Гельм отмахнулся и мысленно усмехнулся. Жестикулировать в полутьме показалось занятием почти что настолько же глупым, как и во тьме, по-настоящему непроглядной.

Кроме того, вызывала усмешку уверенность Эдсона, что в каких-то из коридоров темнота будет полной. Ибо у Гельма с собой припасён фонарик — миниатюрный, но сильный. Света он даст много больше, чем здешние синие лампы в экономном режиме.

В первый из вовсе неосвещённых коридоров инститорис вошёл, на ходу включая фонарь. Что такое? Фонарь почему-то не загорелся… Нет, загорелся. Но вот в чём проблема: он ничего здесь не осветил. Даже спины агента Эдсона, шагающего впереди.

— Да, — молвил Эдсон из темноты, — фонари не работают здесь. Я проверял. Это, должно быть, такая предосторожность.

Гельму «такая предосторожность» пришлась не по вкусу. К счастью, его в темноте никому не застать врасплох. С ним есть не только фонарь, но и бластер. Если услышит во тьме подозрительный шорох, он имеет хорошие шансы выстрелить первым. Эдсону точно не поздоровится, как и любому, кто может там спрятаться, в коридоре.

— Я вообще-то не проверял, — произнёс между тем голос Эдсона, — но и оружие здесь, вероятно, не заработает. Здесь и от света всё экранировано, и от любой вибрации — ну, кроме звука в диапазоне человеческой речи. Правда, чуть далее… Там пропадает и он. То есть, и нам не удастся уже разговаривать.

— Ладно, — сказал настороженно Гельм.

Больше всего насторожило то, что изъясняться агент начал больно разумно. Словно бы не был совсем недавно совсем тупым.

А в остальном… Ну, допустим, что так и задумано было Альянсом. Спрятать секрет в основательно изолированном участке пространства — почему бы и нет? Если возникла возможность экранировать и обычный свет в зрительном диапазоне, и другие вибрации за исключением слуховых, или, как Эдсон предупреждает, даже без исключения, стало быть, двигаться остаётся наощупь.

— Там стена впереди отойдёт, — сообщил агент и затих, не закончив фразы: — Как раз за ней…

— Что за нею? — переспросил было Гельм, но даже сам своей реплики не услышал.

Если Альянс берётся за что, выполняет всегда на совесть. Экранирует так, что не пропустит ни децибелла.

Хорошо ещё, что затемнённые коридоры были не очень широкими. Гельм прикасался к их стенам и корректировал направление. Ну хоть какие-то шансы не заблудиться.

Далее — новый сюрприз: встречный ветер. Впрочем, он даже избыточен; служит. скорей, не барьером, но указанием. Дескать, комиссия выбрала верный путь.

И наконец впереди — расширяющийся просвет в темноте коридора. Уходящая в бок металлическая стена, за которой уже хорошо освещённое помещение.

На границе меж светом и тенью застыл торжествующий силуэт агента. Эдсон — по позе видать — ждёт похвалы. Что ж, инститорис похвалит, ему не жалко. Но уж в отчёт-то не включит этот триумф посредственности.

— Не за что, — молвил агент и ослепительно улыбнулся.

Впрочем, в открывшемся помещении-тайнике всё с непривычки слепило. Слишком здесь было светло по сравнению с полной тьмой.

58. Инститорис Гельм

Проморгавшись, он понял, что всё помещение представляет собой вычислительную машину. Освещено оно было не так, чтобы очень ярко — ибо зачем же машине себя освещать? — но достаточно, чтобы позволить не спотыкаться операторам-людям — для последних здесь было приготовлено несколько кресел. Правда, пульты у кресел молчали — по контрасту с другими узлами машины, индикаторы коих достаточно бодро мигали на стенах. Или, точней, на единой стене, ведь помещение было в плане овальным.

В общем, машина работала. Но автономно работала, без участия человека.

— Ты, — спросил инститорис у Эдсона, — задавал здесь вопросы? С какого пульта?

— С этого, вроде, — указал агент. — Впрочем, не думаю, что есть разница. Пульты все одинаковые. В смысле, все три. Ну, мне так показалось.

— Но они, — Гельм заметил, — все три и молчат. Не включены ни голоэкраны, ни даже лампочки.

— Поправимо, по-моему, — молвил Эдсон. — Надо какое-то время посидеть перед пультом в кресле, и оно вскоре включится и заиграет.

Гельм прищурился:

— Хорошо, коли так. Что ж, усядься да посиди.

Эдсон послушался. Первое время совсем ничего не происходило. Пульт перед ним упорно не оживал.

— Ну же! — слегка поднажал инститорис.

— Нет, ну сейчас… — пролепетал агент Эдсон и вдруг с перепугу вошёл в состояние обморока.

— Эй, очнись! — тормошил его Гельм.

Эдсон не реагировал. Надо же было ему этак перепугаться!

Но зато не прошло и десятка секунд, как ожила машина. Огоньки заблестели на пульте, перед которым агент сидел, озарились матовым светом клавиши, что же до голоэкрана, то он возник не перед Эдсоном, а в самом центре зала — очень большой, сферический. На таком, надо думать, удобно рассматривать многомерные модели галактик. Но в начале работы, понятное дело, голоэкран предлагает текст.

Надпись на сфере ничуть не обрадовала инститориса, но в то же время не удивила: «Клапациус-11. Прототип вероятностного синтеза. Открытый режим». И чуть далее: «Вероятность воспринята в качестве идентичности».

Что означает большинство этих слов, Гельму было неведомо. Но вот имя «Клапациус» не могло не насторожить. Хоть, положа руку на сердце, он ведь предполагал что-то этакое.

Ладно. Случайно узнать о Клапациусе — это всё-таки не преступление. Важно всё правильно изложить при отчёте. Кто отыскал Клапациуса: инститорис Гельм? Нет же, его отыскал агент Эдсон. Он же привёл сюда и инститориса — верно, в надежде разделить с ним ответственность и вину. А в результате? Если он ждёт, что у него что-нибудь получится, то ведь направсно: именно Гельм решит, что написать в отчёте.

Лучше всего — умолчать о Клапациусе вообще. Но, если Эдсон решит попытаться сыграть перед кураторами в оскорблённую честность, инститорис готов его удивить. Например, предложить им обоим обследование с применением детектора лжи. Там-то и выяснится, кто из двоих запачкан сильнее.

Впрочем, лучше заранее, так сказать, чётко расставить меж ними все знаки возможного препинания. Благо, агент очнулся уже от обморока, смотрит осмысленным взглядом, готов внимать.

— Эдсон, — сурово заметил Гельм, — в курсе ли ты, что кураторы Нулбрайт и Саллимен запретили нам двигаться в том направлении, каковое избрала псевдокомиссия, организованная ректором Адальберто?

— В курсе… — проблеял несчастный агент, но в обморок снова не хлопнулся. Вот и прекрасно: ему всё равно бы не помогло.

— Ну так вот, поздравляю, ты выбрал именно то направление, о котором кураторы предупреждали.

— То есть, нам лучше скорее отсюда уйти? — перепугался Эдсон.

— Поздно, — сказал ему Гельм. — Видимо, всё, что не надо, нами уже и узнано. Важно узнать, что-то, что было надо… — Помолчал со значением. — Так говоришь, что запрос о смерти троих генералов ты подавал машине с этой клавиатуры?

Он до сих пор избегал называть машину Клапациусом. Потому что при Эдсоне, а не наедине.

59. Фенбонг

Фенбонг, конечно же, знал всё, что должно случиться. Он-то сюда уже приходил. И внимательно выслушал ответы Клапациуса-11 на вопросы — на самые разные, в том числе и на те, которые Гельм должен сейчас задать.

Скажем, на этот: «Почему в Академии умерло три генерала?».

— Почему в Академии умерло три генерала? — Инститорис как раз набирал на клавиатуре. Предсказуем, как алгоритм для компьютеров позапрошлого поколения.

Прямо и недвусмысленно машина ответить не сможет, так как на смерть генералов повлияла система факторов, а не одна-единственная причина. В эту систему дотошный Клапациус ввёл даже самые отдалённые из условий и предпосылок смерти. В частности, факт, что все генералы — люди, то есть заведомо смертные существа. И другой — что все трое прилетели служить в Академию (не прилетели бы — так и умерли бы где-то не здесь, не на Рюгене; человеку не свойственно там умереть, где он ни разу не побывал аж до самой смерти включительно).

— Вот как? — нахмурился Гельм, обнаружив, что получил от Клапациуса ответ отнюдь не высокой информативности.

— Может, помочь? — предложил Фенбонг свои услуги.

— Справлюсь! — вполне ожидаемо бросил Гельм.

Да, вероятно, он справится. И хорошо, что без помощи. В смысле, для Фенбонга хорошо. А вот для Гельма — скорее, опасно.

Кстати, и Фенбонгу, проясняя вопрос о генеральской смерти, долго пришлось отсеивать варианты, убеждаясь, что главной причиной была не диверсия, не отравление, не авария — хоть у самих генералов и возникали подобные подозрения. Инститорису тоже не светит с ходу сосредоточиться на главном. А чем дольше он будет стараться, тем меньше надежды, что вдруг соскочит.

В этом Клапациусе — то ещё искушение для людишек.

60. Инститорис Гельм

Эдсон сказал, что все нужные сведения от компьютера без труда получил. Вообще без труда. Видимо врёт: без труда ну никак не выходит. Хочет казаться умней и талантливее, чем есть — не удивительно для посредственности.

Или, что тоже возможно, агент получил не настоящий ответ, а ограничился некоей полуправдой — ибо достаточно многие из ответов Клапациуса можно додумывать — вроде, единственно верным путём, но на деле — как человеку заблагорассудится. Непохоже, чтоб Эдсон сумел выдать такую формулировку вопроса, чтобы она привела к недвусмысленной точной истине.

Вот инститорису Гельму подобное по плечу. Ум его сложен, и может распутывать сложности.

Что удалось разузнать совершенно точно? Что генералы — все три, но не вместе, по очереди — незадолго до смерти своей беседовали с Клапациусом. И задавали ему вопросы — самые разные, те, что считали важными. И среди этих вопросов попался один, оказавшийся слишком опасным. Каковая опасность и привела всех троих к закономерной погибели.

Может, на этом и стоит остановиться?

— Эдсон! — позвал инститорис. — Беседуя с этим компьютером, ты пришёл к варианту, который сейчас на экране?

— Да, монсеньор! — закивал агент. — Именно это. Я ж говорил, что и у вас получится.

Не насмехается ли? Вид у агента был перепуганно-глупым, но создавал впечатление, что переигрывает.

Видимо, Эдсон всё же узнал побольше. Просто не хочет произносить это вслух. Опасается, что инститорис в нём углядит соперника. Но за спиною вдоволь ещё похихикает. Мелочи вечно желается передразнивать старших.

Ладно. О чём мог спросить Клапациуса агент — из той области, которой инститорис не прикасался? О содержании заданных генералами Клапациусу вопросов? Да, содержание Гельм с осторожностью обходил. Чтоб самому не нарваться на некую адскую логику, приводящую к смерти.

Эдсон, как видно, таким осторожным не был. Он задавал вопросы о содержании. Но не пришёл к летальному результату — он и теперь совершенно живой. И, вероятно, уже предвкушает, каким дураком и трусом-перестраховщиком выставит Гельма перед кураторами. Кто бы сейчас усомнился, что так и будет?

— Эдсон! — Он задал прямой вопрос. — Выясняли ли вы содержание запросов генералов к компьютеру?

И агенту пришлось признаться:

— Да, монсеньор, выяснял.

— И?

— И узнал, что запрос генералов касался судьбы Галактического Альянса.

— Вот как? — Инститорис опешил. Он с тревогой почувствовал, что Эдсон отнюдь не лжёт. И что тема судьбы Галактического Альянса может ещё аукнуться. В частности, лично ему. Спрашивать у Клапациуса о судьбе Альянса — это ведь вроде того, что усомниться в закономерно счастливом его грядущем…

— А с какой такой стати три генерала интересовались судьбой Альянса?

— Ну так они, — сказал Эдсон для начала интересовались судьбой Академии здешней. Что-то в судьбе Академии их не устроило, ну а дальше пошло-поехало… Генералы давали запросы об Академии, об Альянсе, да и о личной своей судьбе…

— Что они выяснили о личной?

— Ну, что умрут. С указанием точной даты… Ну, и Клапациус их не подвёл: всё рассказал, как будет. Объявил, что умрут — и всё верно: взяли, да умерли.

— Стало быть, скверный он дал им прогноз, — мрачно отметил Гельм.

— Скверный. Зато правдивый. Всё ведь сбылось.

— А не слышал ли ты, агент, о самосбывающихся пророчествах?

— Слышал. Так точно! — тут же ответил Эдсон. — Стало быть, вы, монсеньор, мыслите так, что генералов убил Клапациус?

— Я, — поспешил возразить ему Гельм, — такого не говорил.

Ишь ведь нахал! Чуть не поймал на слове.

61. Фенбонг

Фенбонг был честен: что было, то и сказал. Ясно, что честен отнюдь не во всех отношениях, но генеральская смерть им, пожалуй, была разведана от и до. И, разумеется, все вопросы, с которыми Гельм обратится сейчас к нему. Монсеньоришка трусит спросить у Клапациуса напрямую, так как знает, что некий невыясненных параметров ответ от компьютера может повлечь его гибель. Он, поэтому, спрашивает у Фенбонга, видя в нём своего прокси-оператора. Те вопросы, ответы Клапациуса на которые не разрушили Фенбонга, и для Гельма, как думает он, не создадут опасности.

Зря он так думает. Зря он так думает. Зря.

— Кстати, а что там с судьбой Академии? — словно бы вскользь поинтересовался Гельм. — Что удалось прояснить у компьютера генералам?

— Скверно. Альянс её, кажется, потеряет, — произнося этот текст, Фенбонг вздохнул, но и слегка улыбнулся — глупой, довольно типичной улыбкой Эдсона. Мелкой такой, слишком тихой и малозначимой, даже немного похожей на нервный тик — эти улыбки никто и не замечал, даже внимательный до въедливости монсеньоришка.

— Как потеряет? — опешил хитрец-инститорис.

— Там, — сказал Фенбонг, — вроде бы, два варианта. Или всё здание Академии в целях преодоления мятежа Галактическому Альянсу придётся сравнять с поверхностью почвы, или и хуже того — всю Розу Петроф назад отожмёт Русский космос. Вместе, понятное дело, с планетой Рюген…

— Нет, — сказал Гельм. — Это ложь. Подобного быть не может.

— Хех, вот и мне показалось, что Клапациус ошибается. Да, ошибается: зря генералы поверили.

— Так и поверили?

— Определённо. Все трое.

Странно, что три генерала настолько глупы?

— А с Альянсом-то что — по предсказаниям от компьютера? — Гельм произнёс это голосом, заметно упавшим.

Фенбонг опять наметил улыбку:

— То и с Альянсом. Не будет Альянса, сказал Клапациус. В смысле, не долго продержится. Вроде, осталось ему лет десять.

— Это враньё.

— Ну конечно, враньё. Но генералы поверили. Жаль, что в Альянсе такие доверчивые генералы.

И инститорис на ровном месте заработал себе конфликт.

«Генералы Альянса доверчивы» — слишком уж смелое утверждение. Да и «Клапациус врёт» — тоже вроде того. А уж признание, будто Альянсу осталось недолго — просто смертельно опасно само по себе.

А ведь какое-то из утверждений с необходимостью справедливо.

62. Инститорис Гельм

Гельм не заметил, как просидел перед Клапациусом двое стандартных суток. Эдсон-то время от времени выходил из секретного помещения, чтобы ему принести еду, но самому инститорису очень уж не хотелось ни отвлекаться от важного дела, ни, что ещё неприятнее, лишний раз проходить через тёмные коридоры. Эдсон гордится своей способностью быстро сквозь них пробираться — ну так пускай и ходит. Гельму важнее с Клапациусом разобраться.

Кстати, общение с этим компьютером ему мало-помалу давалось всё легче и легче. Он учился и научался ставить вопросы в необходимой форме, вынуждающей вычислитель отвечать не какую-нибудь ерунду, а именно то, что и желалось узнать.

Да, похоже, что Эдсону этот процесс научения давался намного легче. Но ведь Эдсон дурак; он, общаясь с Клапациусом, забывал абсолютно о безопасности — а о ней-то как раз и не стоило забывать. Аргументом тому служат смерти троих генералов. Сам ведь компьютер и подтвердил, что все трое незадолго до гибели с ним побеседовали. Больше того, генералов Уайнбергера и Рамсфельда именно здесь, у экрана и угораздило умереть (оба тела были посмертно доставлены в свои номера), и лишь третий из генералов, по фамилии Шварцкопф, самый из них ответственный, смог доставить себя в занимаемый номер заживо, чтобы не подвергать Клапациуса-11 лишнему риску рассекречивания роуз-айлендерами.

Инститорис медлителен в освоении навыков диалога с Клапациусом, но потому лишь, что осторожен. То, что Эдсон спешит впереди, по большому-то счёту, ему только на руку. Всё, что желает узнать, Гельм выясняет сперва у Эдсона, и лишь затем обращается к опасной машине — для подтверждения.

Подтверждать обязательно надо, ведь иначе получится, что все находки в диалоге с машиной принадлежат только Эдсону, а инститорис лишь тупо ему ассистировал, не вникая в опасную суть.

А ещё для того Гельм так долго просиживал перед компьютером, что понимал: по возвращении надо будет спешить к святилищу Азазеля — и, связавшись оттуда по шифросвязи с кураторами, изложить им достаточно внятную версию происходящего в Академии, где и смерти троих генералов займут своё место, и та роль, которую в них, вероятно, сыграл Клапациус, и находка последнего Эдсоном, и дознание, проводимое Гельмом. Но насколько же важно ни в чём теперь не поскользнуться, ведь иначе на Гельма повесят же всех собак — Эдсон подсуетится…

Ибо есть что повесить: не только прямую неправомерность обнаружения ими Клапациуса, но и граничащую с саботажем безалаберность ректора Адальберто, что повлекла ту ситуацию засилья среди воспитанников Академии роуз-айлендеров — морально нестойской расы, из-за которой кампания против Русского космоса ныне пошла вкривь да вкось, несмотря на те меры по изоляции преподавателей, каковые по требованию кураторов инститорис предпринял, но всё-таки не преуспел…

Трудно думать отчётливо в тех условиях недосыпа, в каковые сейчас инститорис себя поставил.

63. Фенбонг

Фенбонг с готовностью чуть ли не прислуживал монсеньоришке Гельму. Почему бы и нет? Ведь и тогда, когда он доставляет еду инститорису, действует он только в своих интересах. А вот Гельм - тот всё далее скатывается в диалог, из которого не возвращается. В диалог о не просто проблемном, а об ужасном будущем - и твоём, и Альянса, и Академии. Каковое, коль верить Клапациусу, предопределено.

Не сказать, чтобы Фенбонга лично в этом будущем всё устраивало. Но пока ему очень под настроение подходило именно то, что Гельму уже не жить. Об остальном Фенбонг подумает позже.

Главное, он у Клапациуса всё основное выяснил. Всё, что касается и троих генералов (кстати сказать, одного — лишь полковника, но не суть), и, конечно же, монсеньоришки Гельма: он готовится стать четвёртым.

Гельм к своей смерти движется медленно, по-черепашьи. Но и трое предшественников никуда не спешили. Гельм полагает, что перед собой выпускает на минное поле агента Эдсона. Только Эдсона нет, есть лишь Фенбонг, а он невесом.

64. Инститорис Гельм

Гельм примерно узнал, на какое из сообщений три генерала отреагировали одинаково — собственной смертью.

Каждому было предсказано хитрым Клапациусом нечто плохое об Академии, об Альянсе и о себе. Собственно, дата распада Альянса, дата падения Академии, дата собственной гибели — всё это было сообщено — кстати сказать, с одинаковой предсказательной вероятностью — 99,94%. А генералы достаточно хорошо разбирались в статистике, чтоб осознать: 99,94 неотличимо от ста; больше того, оно выглядит достовернее, так как ста вообще никогда не бывает.

Гельм напоказ посоветовался, в знак доверия к Эдсону:

— Ну и как ты считаешь, что больше всего напрягло генералов?

— Дата собственной гибели, — предположил агент.

— Вот и нет! — возразил ему Гельм. — генералы космофлота Альянса, уж поверь мне, приучены к осознанию неминуемости собственной гибели. Точная дата им вряд ли чего добавит. В жизни они пережили так много возможных дат…

— Ну, тогда день падения Акапдемии…

— Но почему?

— Потому что того, кто пережил этот день, ясное дело, по голове не погладят. Вся карьера к чертям, и наверное, вечная гауптвахта. Это если, конечно, не расстреляют…

— Наказание и позор? — подытожил Гельм разглагольствования агента.

— Да, — кивнул Эдсон, — и наказание, и позор.

— Нет, — сказал Гельм. — Генералы Альянса — великие люди. Значит, они и не такое вынесут.

— Стало быть, третий из вариантов?

— Думаю, что все три. Но, по-моему, третий — гораздо сильнее прочих.

— Странно, — воскликнул Эдсон, — это ведь значит, что генералы должны были принять на веру распад Альянса! А ведь такое событие, монсеньор, невозможно по определению.

— В том-то и дело, — заметил Гельм, — это по определению невозможно, так как победа Альянса знаменует собою финал всей космоисмтории. Но утверждения предсказательного компьютера…

— Но генералы никак не должны были в них поверить! Это ж граничит с предательством, разве нет? — Эдсон разволновался настолько, что начал читать первые строки социальной молитвы: — «Да приидет Альянс…»

— «Да превозвысит», — добавил Гельм, но не дал увести себя с ценной мысли. — Вот что я думаю: генералы осознанно и не поверили. Так как присяге верны и вообще — герои, Но бессознательное — предсказание-то учло. Не могло не учесть, ведь эта машина — считай, вершина предсказательной мощи Альянса. Понял, агент?

— Да покуда не очень, — признался Эдсон.

— Психогенную смерть бессознательное и вызвало!

Эдсон чуть покривился, видать, оценил утверждение как голословное. Кой-чего не хватает для достоверности? Так у Гельма имеется на примете кое-какой не учтённый ранее фактор.

— Ну-ка, Эдсон, спроси у компьютера, не являлись ли все эти три генерала… скажем, адептами какого-то из божеств?

Гельм уже знал, догадался, какого именно. Но по Эдсону было заметно: ни в зуб ногою. Глупая, крайне невежественная молодёжь! Даже в Уошингтон-Пойнте она не становится образованной.

— Все, — молвил Эдсон, созерцая экран, — принадлежат к разрешённому культу Баала.

— Ясно. И здесь, в Академии, посещали святилище.

— Да, посещали, — спустя пять минут опять подтвердил агент. — Ну и что, что они его посещали? Всё же в Альянсе — вполне разрешённый культ…

А вот на этот вопрос инститорис ему не ответит. Пусть бедняга в догадках теряется или расспрашивает Клапациуса… Кое-какие детали заранее надо знать, если ты служишь в разведке и контрразведке.

К культу Баала — теснее всего интегрированному в Альянс — поголовно приписаны все генералы Альянса. С обязательством, кстати, регулярно молиться в святилищах. Впрочем, отнюдь не в молитвах здесь глапвное дело. Все генералы Альянса приносят обет перед Баалом. В тексте обета указано, между прочим, что никому из принесших обет не пережить Альянс. Это и ставит надёжный заслон перед предательством. Сколько чужих генералов Альянсом уже перекуплено! А свои — никогда, никуда: от Альянса они зависят. Все зависят — и даже такой генерал, что на поверку всего лишь полковник Бергер. Он посещал с остальными бааловое святилище, значит, как все, подтверждал обет.

— Нет, я не понял, — сказал в замешательстве Эдсон.

Ясно, не понял, раз Гельм ему не сказал.

Ладно, узнает потом — когда будет отчёт подписывать. А до тех пор — потеряется пусть в догадках. Ему полезно.

65. Фенбонг

Гельм полагает, что генералов убил обет. И с восхитительной глупостью прячет своё прозрение. Но от кого? От Фенбонга, хитрой мошки, для которой весь Гельм прозрачен, прозрачен насквозь!

С идиотской уверенностью, будто нашёл решение. Нет, не нашёл! Не в обете Баалу дело. А в упорных попытках. В попытках спасти альянс. Но не где-то на поле боя, а лишь мысленно, перед Клапациусом.

Всяк генерал отреагировал одинаково? Нет же, по-разному, хоть и пришли они к одинаковой смерти. Первый, к примеру, пытался работать над планом превентивного устранения политического фактора распада. Но, устранив первый фактор, немедленно сталкивался со вторым, устранение третьего порождало четвёртый с пятым, а на две тысячи сто двенадцатом бедный Уайнбергер сдулся, чтоб умереть точно по расписанию.

А второй генерал возложил все надежды на то, чтобы инициировать реформу военного космофлота Альянса. Постарался учесть всё, что надо для поддержания доминирования Альянса над всей Галактикой. Но любая из мыслимых им военных реформ не выдерживала испытания в диалоге с Клапациусом. Тот неизменно указывал, что задуманный ряд реформаторских действий лишь ускорит раскол флотов и повысит влияние фактора коррупции в космофлоте, в организации коей ведь Рамсфельда и обвинят.

А уж для третьего из генералов — для Шварцкопфа — программа спасения Галактического Альянса виделась как повсеместная операция тайной полиции с жёсткой зачисткой всех несогласных и паникёров. Только Клапациус возражал, что зачистка обычного уровня жёсткости результата не даст, а беспрецедентного уровня — лишь породит подполье. Шварцкопф бесился, но ум его был недостаточен, чтоб в одиночку спасти Альянс. Ибо умы человеков полны ошибок.

Каждый из генералов боролся. В уме боролся. Но борьбою своей только усиливали сценарий. И убеждались, что смерть их наступит не вследствие переворота — в Академии ли, в Альянсе — а наступит гораздо раньше.

Медицинский язык, применяемый к ним Клапациусом, говорил о «синдроме психогенной фатализации», об «автономном отказе регуляторных функций», в результате которого организм принимал приговор, как свершившийся факт.

Фенбонг не очень-то понимал язык медицины, но перевод на язык вероятностного прогнозирования действий сделал послание от Клапациуса для него прозрачным: «Информирование о неизбежности снижает вариативность, а снижение вариативности усиливает детерминацию, в результате чего субъект завершает свой цикл самостоятельно»

Фенбонг понял, что генералов истребила не злая судьба, а знание.

И тогда-то и принял решение, что приведёт сюда Гельма.

66. Инститорис Гельм

— Что происходит снаружи? — спросил инститорис Гельм на четвёртый день.

— Что-то несообразное, — с грустью признался Эдсон.

— В смысле?

— Ну, все те преподаватели, которых по вашему распоряжению отправили на гауптвахту, ходят спокойно по зданию Академии.

— Ректор их выпустил?

— Нет, полагаю, не он, а служители. Ректор один и сидит теперь на гауптвахте.

Надо же, кто его так? Хоть и ясно, как будто бы: это кто-то из тех, кто с гауптвахты вышел. Жаль, что не сам инститорис — не догадался. Было понятно, где именно место ему — саботажнику Адальберто.

— Это, похоже, мятеж в Академии! — строго заметил Гельм.

— Да, монсеньор. Нарушение всех предписаний. Примем какие-то меры по водворению преподавателей в камеры?

— Да какие тут меры… — вздохнул инститорис. — Нас только двое, а роуз-айлендеров — планета. Всех не запрёшь — не с нашими скромными силами. Мы могли им указывать только до той поры, пока все они трепетали перед Альянсом.

Что не трепещут уже — это, увы, реальность.

Но ведь комиссию в числе двух человек не должны наказать за это. Нулбрайт и Саллимен знают, что такое неравенство сил, и на что можно было рассчитывать.

Станешь жестить — сам же окажешься на гауптвахте. Как ректор — дурак, распустивший своих подчинённых.

— К счастью, — заметил Эдсон, — по Академии можно пока свободно перемещаться, если не сильно отсвечивать в людных местах. — А под «людными» он понимал переполненную роуз-айлендерами.

— А космодром с катерами? Не под контролем восставших?

— Покуда свободен. А что?

— Нам придётся ретироваться, — промолвил Гельм. — Жаль, что с компьютерным предсказателем мало что выяснили.

Эдсон на то:

— Есть ещё пара дней.

— Да откуда ты знаешь?

— Можно спросить у Клапациуса.

Верно. Клапациус знает и то, что было, и то что будет, и уж наверное, всё, что происходит сейчас. Надо всего лишь не ошибиться в вопросе.

Впрочем, агент хорошенько уже насобачился. Да и сам инститорис намного уверенней действует.

— Вот, — сказал Эдсон, указывая на сферический голоэкран.

Надпись свидетельствовала: «Вероятность свободно покинуть планету Рюген в данный момент составляет 95,41%. На ближайшие трое суток указанная вероятность сохранится с отдельными флуктуациями в диапазоне плюс-минус 0,5%».

— Интересно, что будет здесь через трое суток… — пробормотал инститорис.

— Ясно, что будет, — ответил Эдсон. — Наступает ведь точная дата падения Академии. — Надо же, как легкомысленно произнёс! — Та, о которой узнали ещё генералы. Правда, пока не решилось, в какой из двух форм произойдёт падение: либо случится захват её в пользу Русского космоса, либо же — полное уничтожение вместе с мятежниками вовремя подоспевшим космофлотом Альянса.

— Лучше, конечно, второе — без вариантов… Но как успеть?

Инститорису надо бы выйти отсюда полностью чистым перед Альянсом. А для этого разузнать у Клапациуса всё, что надобно для отчёта. Но при этом того, что не надобно, не разузнать…

А вот Эдсон сказал:

— Надо просто уверенней спрашивать.

Хочешь уверенней? Ну вот сам и спроси!

67. Фенбонг

Жаль, инститорис не очень-то хочет истины. Хочет сейчас одного: обелиться перед Альянсом. Понижает надежды — но это его не спасёт.

Потому что с него неизбежно спросят кураторы за любую упущенную возможность что-то узнать об опасностях для Альянса. Прозевал Академию — это уже удар. Но посмел испугаться и даже не выяснить, в чём для Альянса таится роковое событие… Нет, не сносить инститорису головы — в смысле, в уме его не сносить. А в реальности, предвосхищённой Клапациусом, Гельм, разумеется, не доживёт до встречи с кураторами.

Фенбонг-то выживет, а инститорис — нет. Цифры не врут.

— Истина — лишь инструмент, — обернувшись к Гельму, промолвил Фенбонг. — Это то главное, что осознал я, общаясь с Клапациусом. — Да, я готов обо всём у машины спросить. Первым спрошу, чтобы вы, монсеньор, точно не пострадали.

А на деле… Какая в том разница, кто из них спрашивает? Важно лишь то, как влияют на них ответы.

— Вот, — сказал Фенбонг, — сейчас я задам вопрос о вероятности распада Альянса в ближайшем десятилетии. — Пальцы его запорхали по голографической клавиатуре.

После паузы на сферическом голоэкране отобразился ответ Клапациуса: «Полный распад — 99,97%».

Ну ничего себе! Вероятность-то даже повысилась. На три сотые от процента сравнительно с той информацией, от которой погибли три генерала.

Дальше? Ну что ж… Вероятность ликвидации Академии — 99,92%. Эта цифра понизилась — несущественно, но приятно.

Спрашивать вновь о вероятности скорой смерти Гельма и Фенбонга? Нет же, придётся назвать имя Эдсона — и Клапациус тут же объявит, что Эдсон уже не жив.

Ладно, с последним вопросом удобней повременить… Хоть и до чёртиков интересно, что инститорис предпримет, увидев, какая она у него стопроцентная…

Впрочем, и так уже ясно: Фенбонг-то раньше спрашивал. Произойдёт когнитивная фиксация на неизбежности и приведёт к нейровегетативному коллапсу.

Инститорис, узнав от Клапациуса о таком событии, тут же запустит его по механизму обратной связи.

Спросит себя: неужели же может случиться то, во что я не верю? Спросит затем у Клапациуса, чтоб подтвердить надежду. Но получит холодный ответ: «Вы умрете по той причине, что желаете доказать, будто машина ошиблась». Именно так: никакого злорадства, один расчёт. Рядом злорадствовать будет Фенбонг и только Фенбонг. А Клапациус будет считать и только считать.

Что тогда сделает Гельм? То же, что и генералы. Тут же запросит все медицинские данные. У кого — у Клапациуса (кто же ответит точнее?). Дальше потребует медицинского наблюдения, благо, и это Клапациус обеспечит. Может создать в подсистемах компьютера альтернативный аналитический центр, чтобы точней пересчитывал данные лично о нём — и о самом Клапациусе.

Все его действия будут рациональны. Но любое из них лишь усилит фиксацию и ускорит развязку.

Ты попался в ловушку, монсеньоришка Гельм.

Перед погибелью ты будешь всё чаще заниматься проверкой пульса. Слушать дыхание, анализировать сны… Будешь бороться — и этой борьбой лишь подтверждать верность прогноза Клапациуса.

И слишком поздно поймёшь, что твоя смерть — это не внешний объективный процесс, а субъектно-зависимая функция от установки.

В терминальный период ты попытаешься сжульничать — внешним путём изменить характер прогноза. То есть, будешь искать, как заставить Клапациуса подтасовать свои цифры. Но поймёшь, и опять-таки слишком поздно, что Клапациус вовсе не формирует будущее; он о нём сообщает — и всё.

— Что теперь? — спросил Фенбонг.

— Ничего, — сказал Гельм. — Посидим, помолчим.

— Помолчим? Когда надо спешить убираться с планеты?!

— Эдсон, не надо истерики, — холодно вымолвил инститорис.

И тогда Фенбонг понял: а монсеньоришка-то соскакивает! Перед главнейшим вопросом взял да остановился. Что до погибели и Академии, и Альянса — так ни то, ни другое его наповал не свалит. Гельм не чувствителен к этим материям, он и Баалу-то жутких обетов не приносил.

68. Фенбонг

Да, это факт. Инститорис соскакивает. Отдыхает, не вовлекается, а ведь время его погибели, лишь недавно обещанное Клапациусом, приближается неуклонно. Если Гельм ещё пару часов помедлит, не успеет же в срок умереть…

— Я, — молвил с поспешностью Фенбонг, — должен немедленно кое-что выяснить… — Он потянулся к голографической клавиатуре…

Инститорис рявкнул:

— Отставить!

Неужели что-то почувствовал? В полушаге же остановился от лютой пропасти.

— Но… Я хотел просто вывести на экран…

Дату смерти его. Конечно, пока не поздно…

— Вот когда я покину Клапациуса, выводи, что захочешь. А теперь запрещаю. Властью начальника нашей комиссии.

Тоже мне, власть — уж теперь-то, подумалось Фенбонгу. Но приходилось пока подчиняться. Не было смысла ни с того ни с сего выходить из роли.

Он искал теперь способ спровоцировать Гельма так или сяк ознакомиться с нужным прогнозом Клапациуса. Перебирал варианты — и не находил.

А ведь время то шло.

— Надо что-нибудь делать!..- Мы делаем. Мы сидим.Вот. Они просто сидят — и теряют время. А неумолимые скрытые силы приближают кончину и Академии, и Альянса, и… ну совсем непонятно, как они смогут прикончить Гельма.

До критической даты остались уж считанные минуты, когда Фенбонг вскочил, желая хоть как-то разрушить унылую статику тягучего ожидания.

— Я… за едой, — сообщил. И покинул пределы Клапациуса. Но далеко не ушёл, остановился в темноте коридора.

Если он что-нибудь понимает во всяческих вероятностях, Гельм перед смертью тоже покинет Клапациуса. И похоже на то, что именно Фенбонгу и суждено запустить механизм судьбы. Чтобы верней запустить, он извлёк из кармана бластер и заранее снял его с предохранителя — чтобы потом в темноте не щёлкать, вызывая у инститориса подозрение.

Он застыл в темноте. Ну сейчас… Всё равно не идёт. Быть такого не может! Ну не настолько умён монсеньоришка, чтоб так легко обмануть судьбу.

69. Фенбонг

Наконец-то! А Фенбонг уже чуть не падал духом.

Нет же — не выйдет у хитреца обмануть и Альянс, и Клапациуса: вон уже видно, как в бок аккуратно скользнула стена. Вот силуэт — выходит!

Фенбонг бестрепетно нажимает на спуск.

Нажимает опять… И опять… Что такое? Может, во тьме перепутал, не снял оружие с предохранителя? Перещёлкнул — но нет, всё равно не работает.

А вот Гельм был, должно быть, приучен стрелять на звук, на малейший шорох — он уходит с просвета, в котором он виден, как на ладони, прячится в темень, щёлкая предохранителем.

Нет, ничего. Здесь, в темноте, всё-таки бластеры не работают. Из-за глупой предосторожности на подходе к Клапациусу всё экранируется — и что надо, и что не надо. Боевые заряды не излучаются.

Как же быть, что же делать? Ведь время идёт. И вместе с ним начинают подтаивать и все надежды Фенбонга на справедливость.

Нет! Инститориса он отсюда живым не выпустит. Не работает бластер — подумаешь, ерунда.

Фенбонг бросается на врага, безошибочно обнаруживает в пространстве, получает от Гельма встречный удар под дых, но не смущается, валит инститориса на пол, чтобы там, на полу, выполняя завет Клапациуса, наконец перегрызть монсеньоришке уязвимое горло.