После периода тщательного наблюдения за социальной реальностью и хорошенько проведенного анализа связей самое время переходить к эксперименту — сперва констатирующему, а после и формирующему.
Кодекс демона Азазеля
49. Фенбонг
Люди всегда ходят вокруг да около. Цель плохо видят, опасаются выдать самих себя. Переступают запрет, но нерешительно, с извинениями.
Человек по природе своей извращенец.
Взять хоть бы имя «Клапациус», как-то слетевшее с уст монсеньоришки инститориса. Потому и слетело, что Гельму мечталось вызнать, кто это такой.
Но только вызнать не явно, исподтишка.
Ибо Альянс намекал, что узнавать не надо.
Ну и как инститорис воспринял намёк? Своеобразно.
Не прекратил познавательных действий. Просто не стал усиливать. Плюс перевёл их на полуосознанный уровень в смутной надежде, что как-нибудь выяснится само… В том-то и дело, что не само. Гельм выяснения исподтишка подталкивает. Лишь потому и перед Фенбонгом проговорился.
По прямому приказу кураторов из Альянса инститорис пытается разоблачить русских шпионов (да, целую сеть), окопавшихся в преподавательском корпусе академии. Плохо старается, так как покуда не разоблачил. На гауптвахту загнал всех несчастных преподавателишек, ежедневно допрашивает, применяет детектор лжи — а результаты? Нет результатов.
Потому что не бросил все силы на поиск шпиона. Ищет шпиона, а думает о Клапациусе. То есть, о том, кого вовсе искать не надо.
Может быть, Гельм полагает, что шпион и Клапациус — это одно лицо?
Невероятно. Клапациус — это секрет Альянса. Ну а русский шпион — это секрет от Альянса, то есть секрет чужой.
Может, они меж собою даже и связаны. Но эта связь — такова примерно: русский шпион как-то прознал о секретном Клапациусе и потихоньку пытается этот секрет присвоить, нанося этим самым Галактическому Альянсу очевидный ущерб.
Получается, Гельм в тайне мечтает о том же, о чём и русский шпион? Этот ход мысли Фенбонг запомнит, авось пригодится.
50. Инститорис Гельм
Что же нового внёс в старания Гельма детектор лжи? Мало что внёс. Испытания показали, что роуз-айлендеры, прирождённые имитаторы и мимикристы, в основном говорили правду. Быстро, конечно, всех через тест не прогонишь — их, как-никак, полтораста особей. Но основные тенденции было легко оценить где-то на трети группы. Слишком честны роуз-айлендерс, не подкопаешься. Ты заподозришь — детектор ответит: нет.
Может, конечно, всё-таки врёт детектор. Но доказать, что он врёт, Гельму отнюдь не светит, ведь специальную модификацию теста на ложь роуз-айлендеров героически разработал полковник Бергер (служивший здесь под личиной генерала Уайнбергера), разработал как раз незадолго перед кончиной.
Если Гельм усомнится в таком инструменте, его не поймут. И сочтут очевидным недоброжелателем и завистником покойного генерала, не уважающим даже его наследие. Стало быть, Гельму придётся смириться и не сомневаться.
Ну а шпионы? С ними тогда разбираться придётся как-то иначе. Не обязательно Гельму, ага. Может быть, кем-нибудь всё для того и задумано?
В некий момент испытания преподавателей на детекторе лжи стали на бедного инститориса навевать ещё большую скуку, чем простые допросы, не аппаратурные. Скука рождала и раздражение. Раздражало практически всё: и роуз-айлендеры, правдивые до тошноты, и тягомотная навязчивая процедура, и усложнённые протоколы аппаратурных допросов. Но в особенности — отсутствие толку.
Гельм ощутил, насколько правдивым является выражение «умираю от скуки». Кажется, в нём нет ни грана преувеличения. Хорошо генералам — они, судя по выражениям лиц, не от скуки скончались, а от чего-то повеселее.
И — внезапно — оно! Долгожданная наглая ложь! От кого: от «роуз-айлендырши» Беатрисо! Псевдодама, определённо, хитрила, заявляя о своём дружелюбии в отношении генералов-покойников.
Гельм повторил вызвавший бурю вопрос — и реакции повторились. Всё, начиная от кожно-гальванического рефлекса и завершая тончайшими модуляциями голоса Беотрисо, подтверждало: она (оно) тех генералов и на дух не переваривает. Даже сейчас, когда те основательно умерли.
Тут бы сказать:
— Беатрисо О. Вудвортс, вы обвиняетесь в шпионаже! — и заключить под стражу.
Но драматического эффекта всё равно бы не вышло. Ведь Беатрисо давно загорает на гауптвахте, заключена незадолго до отправки курсантов на большие учения. В общем, шпионку не удивишь внезапным её раскрытием. Остаётся порадоваться самому, потихоньку.
И прояснить основания, повлекшие прозвучавшую ложь. Не предъявляя пока подозрения в наихудшем.
Веско заметил ей (или ему):
— Беатрисо О. Вудвортс, вы перед нынешним испытанием обязались говорить только правду: именем Альянса клялись! — Беатрисо кивнуло, подтверждая справедливость напоминание. — Тем не менее, при ответе на последний вопрос вы настойчиво лжёте. Чем объясните это своё поведение?
— Это чувства, — сказал роуз-айлендер женского облика. — Мне они недостаточно подконтрольны. Мне бы хотелось о всех генералах помнить только хорошее. Искренне бы хотелось. Но не могу: нанесена была травма моей восприимчивости.
И детектор всю эту тираду пропустил, как правдивую.
— Генералы вам сделали что-то плохое? — полюбопытствовал Гельм.
— Не все трое. Но Шварцкопф… — повисла пауза. Но, несмотря на затруднение в речи, тонкий прибор не детектировал ложь. — Шварцкопф ко мне… подкатывал. Ну, как к женщине…
— Вы же не женщина, — строго напомнил Гельм.
— В том-то и дело! — с жаром воскликнуло Беатрисо. Жар, если верить прибору, был тоже искренний. — В том-то и дело, но Шварцкопфу… Ему было всё равно!
— Он изнасиловал вас?
— Верней, попытался, — проговорило с каким-то нелепым, но искренним всхлипом. — Сопротивление …грубо преодолел. И, полагаю, наверняка бы достиг своей сексуальной цели, если бы понял, как это осуществить.
— Вид обнажённого тела поставил его в тупик?
— Именно так. Он не верил, что роуз-айлендерс бесполы по-настоящему.
Ладно, всё разъяснилось. Нелепо бы было подозревать жертву насилия в шпионаже.
— Что ж, — произнёс инститорис больше для протокола, чем в диалоге с роуз-айлендером Беатрисо. — Мы зафиксируем, что агрессивные чувства имеют место не в отношении всех троих генералов космофлота Альянса, а лишь одного, допустившего по случайности несколько грубый способ коммуникации.
— Не по случайности! — последовал неожиданно твёрдый ответ. — Если бы! — с горечью молвило Беатрисо, подтверждаемое детектором. — Этот мерзавец Шварцкопф приставал не только ко мне. Не пропускал в Академии ни одной юбки! А уж Рамсфельд — тот полный урод: клеился к роуз-айлендерам даже мужского образа, только по трусости предпочитал курсантов — те, как-никак, посильней от него зависели.
Экие тайны вскрывает детектор лжи! Кстати, Альянс инститориса не похвалит за их раскрытие. Можно, конечно, кивать на детектор, но не поможет. Кто-то решит, что с его стороны была подтасовка. С целью нарочно порочить имена генералов неудобными фактами.
Ладно, пораньше бы стоило думать, а что теперь…
51. Фенбонг
Гельм очень сильно хотел, но не нашёл Клапациуса. Фенбонг нашёл, хоть особенно не хотел. Он поступил так единственно из соревновательности. Но, надо это признать, соревновался он с монсеньоришкой не на благо Альянса, а просто так.
Чтоб монсеньоришке стало обидно.
Гельм-то привычно считал себя самым умным. Думал: раз умный решил, что Клапациус человек, то вариантов других вообще не предвидится. Либо живой человек, либо же текст человека в библиотеке. Вот путь в тупик.
Ибо все списки курсантов, преподавателей, администрваторов и технического персонала не содержали какого-либо Клапациуса, но могли содержать — под каким-то иначе звучащим именем. Ибо и в библиотеке файлов Клапациуса не попадалось, но могли бы попасться — в каком-то неявном смысле.
Этак будешь искать, но ничего не найдёшь, только всю жизнь проведёшь в процессе. Только процесс окажется состоянием и называться будет не поиском, а застоем. Вам туда надо? Пожалуйте, монсеньор!
Фенбонг не Гельм, он имеет в запасе вечность, но и ему в тупиках некомфорно, а в ментальных — в особенности.
Он пошёл от иного предположения, чтобы в тупик не попасть. Да, от такого, которое перед Альянсом не оправдаешь. От того, что Клапациус — будь человеком он, или же нет, засекречен Альянсом и тщательно спрятан. Именно здесь, в Академии.
Спрятан от Гельма — ему ведь запрещено о Клапациусе допытываться. Спрятан от Эдсона как его партнёра (ну и от Фенбонга — это, понятно, уже последствие). И — в идеале-то — много ещё от кого. Хоть с идеалом реальность и не совпала. В смысле, что кто-то Клапациуса нашёл.
Три генерала? Наверное. Впрочем, не факт. Ведь генералы, возможно, и допуск имели к Клапациусу. Смерть их не стала простым и понятным результатом нарушения режима секретности. Вряд ли Альянс посылал бы следственную комиссию, если бы в гибели их совсем не видел проблемы. Нет же: в Альянсе не поняли: почему?
Или всё поняли, но задурили монсеньоришке голову? Чтобы использовать в целях локализации настоящей проблемы.
Тот, кто нашёл Клапациуса без спросу, ну или те, кто нашли — ныне сидят на гауптвахте и общаются с Гельмом, который старается их не слушать. Русский шпион? Есть ли где-нибудь среди них в самом деле какой-нибудь русский шпион, это ещё вопрос. Но кто есть без вопросов — те, кто нашёл Клапациуса. Обозвать их шпионами — очень удобный способ не произносить настоящего имени для их прегрешения.
Значится, так, понял Фенбонг, именно некто, а может быть, нечто, именуемое Клапациусом, и составляет наиглавнейший проблемный фокус. Ибо Клапациус был ненадёжно спрятан.
Спрятан он был не только от внешней комиссии, но и от внутренней: та и распущена лишь потому, что не вняла запрету. От Адальберта — тоже, должно быть, прятали. Хоть он и ректор, обязан был всё здесь знать.
Где же он спрятан? Должно быть, в каком-то месте. Видимо, где-нибудь в здании Академии, благо, здесь тот ещё лабиринт с кучей проходов и помещений — явных и засекреченных. Но бесполезно то место искать на голографическом плане — даже с учётом раздобытого Эдсоном допуска.
Ибо Клапациус — он составляет секрет не такого рода, чтобы к нему мог предоставить допуск непосвящённый ректоришка Адальберто. Только не он. И никто в Академии — вряд ли Альянс что-то доверил бы роуз-айлендерам. Вот генералы, с особенной миссией посланные — те, вероятно, знали особый путь. Лишь по причине их смерти это знание стало достоянием посторонних.
Все посторонние по велению Гельма заперты на гауптвахте. Там инститорис их проверяют на знание лишнего ценным прибором — детектором лжи. Да уж, прибор применить — это хитрый ход. С ним монсеньоришка, может быть, сможет удачно вывернуться: и не узнать ничего суперопасного о Клапациусе, и безошибочно определить носителей знания. Их устранить — и задание выполнено. Гельма — к награде, а Фенбонг… А Фенбонг что?
Фенбонг, похоже, будет оставлен с носом.
Если, конечно, позволит такому быть.
52. Фенбонг
Фенбонг позволит? Ну нет! За позволением — это к кому-то другому. К ректоришке Адальберто — этот трусливый болван только и делает, что позволяет. Чем подрывает и силу, и власть Альянса.
Фенбонг иной. Он позволять не станет. Он показал уже, как он умеет мыслить: ровно за два часа с ходу решил проблему, над которой так долго бился трусоватый тугодум инститорис.
Но ведь Фенбонг умеет не только мыслить. Умеет действовать. Преодолевая сопротивление и соперников, и среды.
Что для этого нужно. Немного пройтись ногами. Или много пройти. Ноги у Эдсона были вполне молодые ещё — не отвалятся.
Нет, сначала подумать, а дальше идти ногами.
Кстати, ходить не обязательно далеко. Нужное место, скорее всего, находится где-нибудь рядом с библиотекой.
И нашёл! Самому удивительно, как он скоро нашёл!
52. Инститорис Гельм
Именно диалог с Беатрисо О. Вудвортс натолкнул инститориса на ту мелкую, вроде, тему, что, по правде, давно его раздражала. На бытующую в Академии привычку обозначать второе имя сотрудников и курсантов только одной лишь заглавной буквой. А ведь оно — это второе имя — было здесь, как на грех, у каждого роуз-айлендера. Без исключений. Да, без единого исключения.
Первоначально Гельм думал, что настоящих имён за стоящими буквами даже в помине нет. Ну, потому что, к примеру, у генерала Рамсфельда оба имени — Дональд и Генри — в академических списках фигурировали без сокращения. И у Шварцкопфа: он в этих списках не только лишь Герберт, но также и Норман. То же и с генералом Уайнбергером — его звали здесь Каспар Уиллард (это при том, что настоящие инициалы полковника Бергера инститорис и устанавливать-то не стал). Но ведь все они люди, в отличие от Беатрисо О. Вудвортс, Терезо С. Армстронг или Митко Д. Кречмера. Если людей в формуляры вписали полностью, а роуз-айлендеров — в сокращении, должен же быть в том хоть какой-нибудь смысл.
Ну так вот, раздосадованный обвинениями Беатрисо в сторону генералов Альянса, прозвучавшими при участии детектора лжи и под запись, Гельм вдруг спросил её:
— Беатрисо О. Вудвортс… А не подскажете ли, что в вашем имени значит «О»?
И оно подсказало:
— Олеговно.
Значит, не только буква. Беотрисо ничуть не скрывало второго имени и отвечало правдиво, что подтверждалось детектором. Но почему тот вопрос, который сейчас задал Гельм не был задан ещё при оформлении документов?
Далее Гельм допрашивал Терезо С. Армстронг. «С» — оказалось «Сергеевно». Тоже без колебаний. Гельм догадался, что вся эта масса вторых имён администрацией Академии зачем-то скрыта. Но зачем, если даже и сами роуз-айлендеры не скрывают? Что в них такого, в этих вторых именах?
После он стал обращаться к вопросу второго имени в каждом допросе на гаупт-вахте. И обнаружил, что этот второй ряд имён и у псевдомужчин, и у псевдоженщин звучал одинаково.
Что характерно, за буквою «О» непременно стояло имя «Олеговно». А за буквою «Н» — «Николаевно» или «Никитично». А за буквою «С» — «Сергеевно» или «Степановно». А за буквою «Ф» — только Фёдоровно. Без вариантов.
И ещё. В тех отдельных случаях, когда некоторые из роуз-айлендеров находились в “родстве”, то есть определяли друг друга в категориях “брат” или “сестра”, у обоих из них непременно оказывалось одинаковое второе имя.
Видимо, в этом крылся какой-то секрет местной ксенокультуры.
53. Фенбонг
Самое главное секретное помещение находилось несколько ниже архивных уровней. Ясное дело, Фенбонг искал его не по карте базы, чуть уточнённой по получении Эдсоном допуска. Там оно и не отмечено.
— Надо же! — выпучит Гельм недоверчивые глаза. Ну, если Фенбонг это место ему покажет. Ибо покажет, лишь следуя собственной цели.
— Именно так, несмотря на допуск, — ответит Фенбонг.
Ибо у допуска (вот неожиданность!) и в самом деле есть разные степени. Надобной степени, чтобы проникнуть сюда, не было даже к ректора Адальберто. Ну так как бы он мог наградить ею Гельма и Эдсона?
Фенбонг искал помещение не по карте — по логике. В первую очередь — методом исключения. Он в уме исключил всё, что было отчётливо отражено на голографическом плане. То помещение, что, несмотря на допуск, так и осталось невнятным пятном, и оказалось искомым. Малозаметное, словно бы позабытое при планировке; расположенное в самом низу библиотечного комплекса, но немножечко выше прохода в резервный бункер.
Далее действовал методом наложения самых разных барьеров.
Место, в котором экранировалась вибрация. Где уплотнённый воздух мешал проходу. Где почему-то гасли зрительные сигналы и слуховые тоже не проходили. Где сквозная система библиотечного комплекса переставала помнить и неожиданно зависала ради того, чтобы скрыть забывчивость.
Фенбонг проник через технический канал обслуживания, обнаружив забытый интерфейс старой прошивки. Металлическая стена открылась без звука. И за ней показалось округлое помещение. Всё помещение представляло собой машину. Называлась она Клапациусом-11.
Текст человека? Живой человек? А искусственный интеллект — не хотите?!
Эта машина не выглядела красивой. Не смотрелась, как что-то демонстративно футуристическое. Но работала, судя по мерной пульсации индикаторов, пробегающей по стене. Постоянно работала, как работает сердце. Автономно работала, не по чьему-либо подробному указанию.
Фенбонгу долго пришлось добиваться того, чтобы сердце его не признало за инородное тело. Голоэкран при попытке воздействия выдавал стереотипный текст: «Клапациус-11. Прототип вероятностного синтеза. Закрытый режим». Текст представлял собой просто заглушку, не позволяя чужим с Клапациусом работать.
Если бы Фенбонг был в тот момент человеком, он ничего не сумел бы с нею поделать. Но человеком был некогда Эдсон, Фенбонг же был демоническим подселенцем, он не успел ещё полностью воплотиться в предоставленном Эдсоном теле. Мог по желанию частично развоплощаться.
И тем легче ему удалось войти в управляющую панель.
Как это у него получилось?
Элементарно. Фенбонг приблизился к ней, хорошенько всмотрелся в управляющие элементы, но вообще не касался панели телесно. То есть, вошёл в неё строго информационно. В миг, когда это случилось, система и дрогнула.
Первым делом с экрана пропала заглушка. Пробежал целый ряд сообщений.
— Авторизация отсутствует…
— Биологический профиль нестабилен…
— Идентификация невозможна…
Фенбонг лишь усмехнулся в электромагнитном спектре:
— Я не профиль. Я сам теперь вероятность.
И машина от изумления замолчала. После чего стала его обсчитывать.
И сдалась:
— Вероятность воспринята в качестве идентичности.
Стало быть, можно назад возвращаться. В тело. Чуть не забытое перед машиною на полу.
53. Инститорис Гельм
Гельм всё думал о скрытых вторых именах роуз-айлендеров. И ощущал некую смутную небезопасность, заключённую в них и усиленную сокрытием.
Кажется, надо серьёзно поговорить с Адальберто. Лучше всего при свидетеле — кликнуть с собою агента Эдсона. Чтобы потом он кураторам не донёс, будто Гельм-инститорис что-то от них скрывает.
Ибо — не новый вопрос, а такой, каковой отследить и Альберто бы мог много раньше, да и сам-то Гельм. С первого взгляда же ясно, что неполны имена преподавателей и воспитанников…
Или сперва сообщить кураторам?
Но получилось, кураторы сами ему кой-чего сообщили… Именно в этот сеанс шифросвязи с Уошингтон-Пойнтом из академического святилища Азазеля.
То, что они сообщили, мгновенно соотнеслось с обнаруженным фактом роуз-айлендерской культуры и слилось в ужасающую картину. Столь ужасающую, что Гельм не решился сразу представить её Саллимену и Нулбрайту, а предпочёл отложить и прежде ещё поразмыслить. Чтоб сгоряча не поставить себе подножку.
Собственно, да — этак будет вернее: разговор с Адальберто сначала, с кураторами потом. Но с Адальберто — в присутствии соглядатая. Где его носит, кстати, этого Эдсона? Уснул там, в библиотеке?
Инститорис еле дождался напарника по комиссии. Эдсон хотел ему сходу о чём-нибудь рассказать — Гельм не позволил.
— Я раскопал…
— Некогда! После расскажещь! — Не хватало ещё перебить настроение сообщёнными им пустяками. — Важное дело. У нас разговор к ректору Адальберто.
Эдсон сказал:
— У меня тоже важное. Но оно подождёт.
К ректору шли, не обращаясь к Джеронимо. Благо, агент с того раза запомнил путь, да и сам инститорис, пожалуй, нашёл бы его безошибочно. Важное дело — пространственный интеллект.
Пока добирались, Эдсон его ни о чём не спрашивал. Вот и прекрасно: на месте получит более яркие впечатления. Пусть просквозят по сознанию Эдсона в один-единственный миг. Пусть хорошенько его перегрузят. Пусть растревоженный недалёкий агент в Гельме увидит подлинного радетеля Галактического Альянса!
Впрочем, эмоциональный накал беседы оказался и для инститориса неожиданно мощным
Не успели войти, как ректор заговорил, с ходу стараясь перехватить инициативу.
— Хорошо, что зашли, — произнёс он весьма неприветливым тоном, даже едва ли не откровенно враждебным. — У меня к вам как раз разговор…
— Нет уж, — сказал ему Гельм. — Разговор — у меня! О преступном характере вашего администрирования Академией!
Он старался быть убедительным и потому подбирал слова особенно веские. Чтоб Адальберто даже не думал сопротивляться и признал себя побеждённым заранее. Так будет легче высказать самое главное.
Но собеседник-то тоже себе уяснил, что его сейчас выставят обвиняемым. Его голос возвысился, зазвучал очень гневно и хлёстко, напоминая дерзкому посетителю, кто здесь ректор, а кто ещё нет.
— Коллега, вы нагло злоупотребляете статусом вашей комиссии! Вы поистине жуткие вещи творите с нашим преподавательским коллективом, но до сих пор не даже не потрудились привести доказательств, на которых пытаетесь выстроить эти свои смехотворные инсинуации!
— Смехотворные? — Гельм задохнулся вместо того, чтобы властно его подавить. И, как итог, не сумел вернуть инициативы.
— Смехотворные! Именно так! — с ненавистью выпалил Адальберто. И даже посмел передразнить инститориса: — «Русский шпион в Академии!»… Вам, наверное, незаметно, насколько смешна эта попытка обоснования ваших действий. Но, что уже не смешно — это сами действия, очевиднейшим образом вредящие делу Альянса!
— Лучшая защита, это нападение, не так ли? — прищурился Гельм. — Вы зачем угрожаете председателю следственной комиссии? Ради чего пытаетесь обесценить вполне вероятную версию? Вы желаете сбить нашу комиссию с верного следа!
— К сожалению, вместо каких-либо доказательств этой вашей гипотезы о русском шпионе в стенах вверенного мне учебного заведения, мне удаётся услышать лишь новые столь же беспочвенные измышления…
— Доказательств? — Гельм издал недобрый смешок, предвосхищая существенный перелом в течении разговора. — Доказательств как раз-таки куча, и весьма недвусмысленных. Массовое предательство ваших воспитанников — чем вам не доказательство?!
— Это когда? — самую малость опешил ректор.
— Это как раз сейчас! — произнёс инститорис, торжествуя над собеседником. — Вам, должно быть, не сообщили, что кампания по вторжению в Русский космос почти месяц как начата. И что ваших курсантов предполагалось привлечь не к учениям, а к операции по отторжению у Русского космоса Прибергамских анклавов!
Адальберто даже присвистнул от неожиданности.
— Верно, не сообщили…
Гельм пояснил почти весело:
— Должно быть, не доверяют. И, как это мне ни печально осознавать, не без серьёзнейших оснований! Ибо ваши воспитанники показали себя трусами и предателями!
Ректор в момент побледнел:
— Они… дезертировали?
— Если бы только это!
— А что ещё?
— Переход на сторону противника вместе с истребителями и десантными кораблями! Обращение оружия против Альянса!
— Боевого оружия? — Глаза Адальберто чуть не выкатились из орбит.
— Разумеется, не учебного, — подтвердил инститорис. — И после этого вы посмеете отрицать, что в Академии действовали русские шпионы?
— Ну, я не знаю… Я правдо не знаю! — Ректор руками развёл в знак полной своей беспомощности. — Ничего не знаю об этом…
Но уж теперь-то остерегался нападать и давить! Кто, как не ректор, ответственен за все непозволительные художества массы курсантов из его Академии.
— А и не надобно знать никому! — заключил Гельм. — В частности, именно потому, что усилиями ваших подопечных вторжение началось очень криво.
Ещё бы не криво. Успеха ноль, а себя противнику выдали.
— Так вы думаете, всё натворил пробравшийся к нам русский разведчик? — почти шёпотом пролепетал Адальберто.
Ишь, ухватился теперь за былую идею Гельма. Но у него есть иная — куда поновей, поопасней для ректора Академии.
54. Фенбонг
Фенбонг воистину наслаждался, слыша, как ловко противный воинственный монсеньоришка чехвостит противного слабовоинственного ректоришку Академии. Всё ему нравилось: равно и то, как Адальберто в ответ огрызался (это ведь было довольно болезненно для инститориса), и тот период, когда он огрызаться уже не смел. Сами всё делали: Фенбонгу можно было не вмешиваться, а пассивно молчать сообразно роли агента Эдсона, существа крайне тупого и примитивного.
Самый яркий момент в разговоре выдался после того, как монсеньоришка извлёк кармана портативный голографический проектор, с самым таинственным видом оный включил, ну и вывесил перед носом ректоришки длинный список имён.
В списке, наверное, были те самые курсанты-изменники, которые обратили в опасный для инициаторов фарс предполагаемо мощное и грандиозное вторжение Галактического Альянса в анклавы Русского космоса.
Фенбонг успел заглянуть через головы «старших коллег» и прочитать в самом начале списка: «Айгриво Н. Хитроу, пилот истребителя; Леопольдо К. Бергхоф, пилот истребителя; Леджко Д. Климоу, десант; Уисоко П. Айвеноу, десант; Лоуко А. Чиркоу, десант; Чисто Б. Рукавишникоу, пилот истребителя…» Честно сказать, не увидал ничего мало-мальски нового для себя. Сколько уже просмотрел здесь подобных списков… Однако для Гельма, должно быть, было в нём нечто информативное. Ибо он проговорил с непонятной вкрадчивостью:
— Не правда ли, любопытные имена?
— Это наши курсанты, — признал Адальберто. — Но не пойму, к чему вы конкретно клоните… — Правда, по тону его Фенбонг легко догадался как раз об обратном. Знает, к чему клонит Гельм, но пытается выиграть время.
Надо же, что за зараза: они оба знают, и только Фенбонг — ну прямо ни в зуб ногой. Он был готов уничтожить обоих даже за меньшее!
— Не понимаете? — переспросил удивлённо Гельм. — Как-то мне странно, что не понимаете… Знаете что, вы подумайте-ка. Прямо сейчас: может, чего поймёте. Я же, пока вы столь напряжённо думаете, вывешу рядом ещё один список и отмечу для вас одну значимую деталь…
Рядом со списком курсантов инститорис повесил второй. В нём было трое. Ах да, это три генерала, погибшие в Академии.
— Приглядитесь-ка: у каждого без исключений персонажа в первом представленном списке имеется второе имя. Это имя намечено буквой, но почему-то не раскрыто полностью, несмотря на соответствующие пункты Административного устава Галактического альянса. Небрежность?
И ректор кивнул:
— Небрежность… — Но о чём-то задумался. О нехорошем. Затосковал.
— Но заметим теперь, — почти весело продолжал инститорис, — что по отношению ко вторым именам персонажей второго списка подобной небрежности не допущено. То есть, небрежность у вас в документах — избирательная, не так ли?..
Под испытующим взглядом Гельма перепуганный Адальберто снова наметил согласие слабым безвольным кивком.
— И вот теперь мы приходим к ключевому вопросу: по какому принципу составлены списки? По какому, а? — Гельм выдержал театральную паузу. — Ну так вот по какому: в первом списке все недолюди с недоприведенными именами, а во втором — люди с приведенными. Очень просто? Но это ещё не всё: видите ли, недолюди из первого списка успели нарушить присягу Альянсу, тогда как все трое людей из второго списка умерли, но остались этой присяге верны… Улавливаете, к чему я клоню? Нет? Я отвечу: тот, кто выправлял этим будущим изменникам документы, видимо, знал, что все эти островитяне представляют собой некий особый случай.
В чём не откажешь монсеньоришке Гельму, так это в умении красиво плести всякие веские словеса. Он их и плёл, а меж тем голова ректора Адальберто склонялась всё ниже под давлением даже не столько улик и логических связей, сколько намёков и неких свободных интерпретаций.
Фенбонг же в тех именах не до сих пор не увидел совсем ничего особенного. Ну подумаешь, искорёжены и в формулярах не полностью приведены. Ну так ведь это и не людские наименования. У представителей ксенокультур бывают вместо имён только цифры, да и то далеко не арабские.
А вот ректор мрачнел, понимая, к чему инститорис клонит.
А потом окончательно сдался и заговорил.
55. Ректор Адальберто
Да уж, под мощным давлением Гельма Адальберто пришлось признаться:
— Это я распорядился сократить в документах вторые имена курсантов до единственной буквы…
— Но зачем?
— Чтобы в глаза не бросались, — печально вздохнул Адальберто. — Это ж не просто вторые их имена; это отчества.
Слово сказано. Адальберто взглянул в глаза инститориса и убедился, что тот уже знает, в чём дело — если не в мелких деталях, то в общих чертах.
Если знаешь значение слова «отчество»…
— Отчества у роуз-айлендерз из бывшего Германского космоса? Очень интересно, — Гельм округлил глаза в несколько карикатурном удивлении. — Но раз уж зашла речь, не подскажете ли их настоящие полные имена? — монсеньор кивнул на всё ещё висящий в воздухе голографический список.
— Игриво Николаевно Хитрово, Леопольдо Константиновно Бергхоф, Легко Дмитриевно Климово, Высоко Павловно Иваново, Ловко Алексеевно Чирково, Чисто Борисовно Рукавишниково… — Он не пытался играть, а отвечал без малейшей запинки, отчего инститорису Гельму с агентом Эдсоном было, конечно, легко догадаться, что всех воспитанников (и, стало быть, всех изменников) он знал лично. Не по документам, напрочь лишённым отчеств.
— Но зачем вы распорядились не прописывать отчеств?
Адальберто опять вздохнул:
— Это же русские имена. Ну а Русский-то космос для нашего с вами Альянса… Сами ведь понимаете…
— Понимаю? — паясничал Гельм.
Он с перепугу был слишком смешлив. Ведь измена курсантов из Академии на Розе Петроф… Уж она-то теперь похоронит не только ректора. Инститорис, что был здесь, на месте, но ничего не предотвратил — он, как пить дать, пострадает тоже.
— Ладно, — взял в руки себя инститорис, допустим. Однако, если мы вместе всё понимаем, не прокомментируете ли, зачем вы взяли в обучение контингент, состоящий из наших потенциальных противников?
И Адальберто ответил честно:
— Да где ж его взять, другой контингент, на Розе Петроф? У роуз-айлендеров иногда встречаются германозвучащие имена и фамилии, но даже у тех непременно осталось русское отчество. Если отсеивать всех, связанных с Русским миром, то Академию на Розе Петроф останется просто закрыть — за неимением лиц, пригодных для обучения.
— Всё так серьёзно? — Гельм произнёс с потаённым участием.
— Именно! — Адальберто развёл руками. Довольно горестно. — Мне от Альянса спустили огромный план набора, но роуз-айлендерз чисто немецкого происхождения, если такие когда-либо здесь и были, то полегли подчистую в локальной войне с ксенокультурой Ро. В общем, пришлось привлекать на обучение русских. Ясно, с надеждой на факт, что роуз-айлендеры — не люди.
— Но откуда их столько взялись? — полюбопытствовал Гельм.
Адальберто напомнил:
— Архипелаг Роза Петроф был открыт русским звездолётом 'Витязь'… — Эту давно и по общему согласию скомканную страницу космоистории было теперь как-то странно воспроизводить. — Первоначально он и назывался «Роза Петрова», ибо Петров — это была фамилия капитана. Дело-то было всего пару-тройку столетий назад.
— Но у русских, — заметил Гельм, — до колонизации здешних планет попросту не дошли руки; инициативу у них мирным путём перехватили немцы, потому-то Роза Петроф и вошла в состав Германского космоса.
— Да, — подтввердил Адальберто. — Но русские поселения здесь остались. Я имею в виду ксенопоселения (земляне-то улетели)…
— Угу, русские ксенопоселения, — с подчёркнутым сарказмом произнёс Гельм. — Наш ударный кулак против Русского космоса… Неужели вы верили, ректор, что его вам удастся сформировать?
— Так удалось бы! — вскричал Адальберто с жаром. — Стоило действовать тонко и тихо, без лишней грубости. Ведь курсантов моих можно было использовать 'в тёмную'! Если прямо не говорить им, против кого их бросили — как бы они догадались? Изнутри истребителя родной речи внизу не услышишь…
— Как догадались бы? А новостное головидение Альянса?
Адальберто признался:
— В здании казармы я его отменил. Да, признаю, что не имею такого права… Но посчитал обязательным, чтобы их не дразнить… В новостных программах о русских говорится очень плохо, а роуз-айлендерз такие впечатлительные — они бы разнесли Академию! Они ведь превыше всего ставят авторитет отцов. Превыше писаных присяг, между прочим. Я боялся…
— Этим страхом вы оправдываете своё должностное преступление? — прервал Гельм. — А как насчёт обязанности вырастить воспитанников патриотами Альянса?
— Я планировал! Я их приучал понемногу… Ну, к тому, что Альянс — это счастье для них для всех. Было несколько выпусков. Там, среди них — дезертировали не все… Всё могло быть иначе, когда б не «учения», если бы не состоялась эта несвоевременная кампания… Вышли они неплохими десантниками и пилотами, но покамест не патриотами…
Гельм подчеркнул:
— Сугубо по вашей вине!
— По моей. Но не только. Всё сложнее! — проговорил Адальберто. — Что касается их измены, так должен сказать: я в общих чертах понимаю её побудительные причины.
— Ну-ка, ну-ка?
— Они были попросту не готовы столкнуться с реальностью. В Академии им прививался идеальный образ Альянса как воплощения всего самого доброго, светлого и разумного в бесконечном Космосе. Всё, что мешало такому образу, мы в Академии систематически устраняли. Но при этом не думали, что придётся их выпустить в мир преждевременно.
— Покороче! — потребовал Гельм.
И агент по фамилии Эдсон тоже потребовал:
— Да, покороче! — Хоть инститорис и не нуждался в его поддержке.
Адальберто ускорился:
— Там, за пределами Рюген-Айленда, моих воспитанников не ограждали от головидения Альянса, наверняка им пришлось его вдоволь наслушаться. Я полагаю, они не ожидали услышать об отцах своих, да и о себе самих столько отъявленных пропагандистских гадостей.
— Не о себе же. О русских! — воскликнул Эдсон.
— Но они-то ведь тоже русские!
— Что за бред! — взорвался и Гельм. — Как они могут быть русскими, когда они даже не люди? Вовсе бесполые почкующиеся ксеноособи! Что они вообще могли унаследовать от земной цивилизации, которой к тому же лет триста в глаза не видели? Это же смешно!
— Именно, — невесело усмехнулся ректор, — именно так — по поверьям, бытующим в русских местностях архипелага, отреагировал и капитан звездолёта 'Витязь' Максим Петров, когда его попросили дать имя новорожденному островитянину. 'Это же смешно! ' — произнёс он тогда — и ребёнок был назван Петрово Смешно Максимовно. Он подрос и впоследствие стал великим русским героем в рамках здешней островной ксенокультуры.
— Ох и нагл этот Русский космос! Повсюду рассылает свои метастазы, — гневно процедил инститорис Гельм и скрежетнул зубами настолько люто, что Адальберто ничуть бы не удивился, если бы изо рта его высыпались белые осколки.
56. Фенбонг
Разговор с Адальберто инститориса если даже не до конца обрадовал, то уж во всяком случае хорошенечко успокоил. Ректор признался, допустил слабину. Значит, у монсеньёришки появляются неплохие шансы, что из истории с предательством в Академии он ухитрится выкарабкаться без особых потерь.
И хорошо, пусть надеется, что утопится только ректор. Пусть расслабляется и успокаивается. Ибо у Фенбонга есть чем его удивить. Что ему подсунуть.
Фонбонг хитёр и не настолько наивен, чтобы в открытую произнести имя «Клапациус». Ясно, оно насторожило бы инститориса Гельма.
Он иначе сказал:
— Мною найдено место, в котором погибли три генерала.
Смерть генералов — это как будто совсем другое. Гельм ну никак не подумает и не скажет, будто ему в это место пойти не надо. Ну а то, что место зовётся «Клапациусом» — это маленький бонус от скромного Фенбонга, тихо сидящего в теле агента Эдсона. В том, что надо узнать, инститорису Гельму встретится сразу и то, что узнать интересно, хотя и не надо бы.