или Трансгуманизм окаянный, будь он неладен

1

Сырое либретто

(сырые данные от Клапациуса-18, Томас Трентон совсем обленился)

Маршрут экспедиции с необходимостью упирался в туннель, контролируемый мародёрами, каковой с 90%-ным успехом преодолевался на пути в Свободный Содом.

В данном посёлке Гильденстерну предстояло осуществить наблюдение и анализ с углублённой рефлексией над текущим этапом поселковой истории, связанном с доминированием перерожденцев (92,1%). Также ему предстояло попробовать разыскать в Свободном Содоме сидянина Фа-Иф-Ляяна (83,5%) и добиться его объяснений последних событий и трансформаций (41,7%). На основе полученных данных К.Гильденстерну должно было прояснить, остаётся ли ныне Свободный Содом прежним терранским посёлком (хоть и с отдельными культурно-демографическими патологиями) — 30%, либо являет собой зону «малого мира», одержимого демонической патологией в общеглобальном контексте эсхатологии Эр-Мангали — 70%.

2

Первый голос в истолковательной полифонии

(бас преспокойный от Фредерика Мак-Кру)

Четверо мародёров? Подумаешь, сила! Но для изнеженных перерожденцев Содома и один мародёр оказался бы сущим бедствием. Эти бывшие люди стали такими слабыми!

Случай с несчастным их вездеходом, атакованным сразу на выезде из туннеля, как по мне, был не в меру губителен для пассажиров, а пленение ужаснуло с большим перехлёстом доктора Хойла и двоих его спутников, доведя их почти что до полусмерти — вплоть до столь необычного в перерожденской культуре нежелания меж собою совокупляться.

(Так-то они — Гильденстерн мне рассказывал — не расплетаются даже для сна и приёма пищи; Барбер тоже на нечто подобное намекал).

Им повезло повстречать экспедицию. Факт, повезло. Потому что для нас никакая была не преграда четверо тех отморозков.

Эти типы считали — они как Проглот? Просчитались.

— Будем сносить их, — решил Гильденстерн без раздумий. Он глядел на ствол дерева, будто случайно уроненный на дорогу аккурат перед зевом пещеры Проглота. Ясно, сносить. Если и тут не пройдёшь…

Я поддержал:

— Всю засаду одним ударом.

— Быстро сработаем, — пообещал брат Джек.

Без напряжения. Ну потому что ведь плёвый совсем вопрос. Нас было больше, чем типов в засаде. И, в отличии от вырожденцев-перерожденцев, мы-то были решительны, вооружены и умелы.

И к тому же нам было надо самим пройти. То есть, имелась и личная вовлечённость, не один альтруизм.

Долго не думали — взяли бандитов на внезапность и скорость. Ну и послали вперёд человека-приманку.

Первым шёл Дик с обледенелой своей катаной. Выглядел так, как обычно — нездоровым, простуженным. Добрый был шанс, что поэтому и нападут, не сочтя его сильным противником.

Так и случилось — напали вдвоём из-за дерева. Мордовороты, здоровяки. Кстати, одетые в форму, почти что как у Альянса, но с другими нашивками. Надо же — не Альянс…

Первого Дик зарубил охлаждённой катаной. Чисто, одним лишь ударом, как я и пообещал.

А вот второго прикончил Джек. Дистанционно — телекинезом.

Стало быть, двое остались (всего-то их было четверо!).

Мы — к пещере Проглота, где эти жлобы обитали. Только лишь в этот момент они стали по нам палить. Оперативно закрывшись силовыми щитами, мы подступали всё ближе. Я пару раз даже стрельнул из плазмогана.

Но и только-то. Дик применил телекинез по тому негодяю, что показался в проёме пещеры.

Оставался последний. Мы его не особенно видели, но, закрывшись щитами, определяли, откуда бьёт.

Брандт его первый приметил и укокошил длиннейшей очередью.

Собственно, всё. Только было и дела.

Лёгкой победе мы почти все порадовались. И лишь Макконнелл один засомневался по обыкновению:

— Точно ли нам было так уж критично спасать этих недолюдей? — Оглядел он перерожденцев с демонстративным презрением.

— Перелюдей! — Гильденстерн его тут же поправил. — Ведь они, как-никак, миновали людскую стадию. Не «не дошли».

Да, можно вволю поумничать, когда всё позади. Главное, что не в самом же процессе боя.

Мы осмотрели тела разбойников — из того интереса, если вдруг надо кого добить. Не понадобилось — отработали мы идеально. Кстати, всмотревшись в того, кого Дик рубанул катаной, я обнаружил: какой-то он заледенелый. Будто частица мороза из-под Джерихона поселилась теперь у поваленного ствола.

Хэмфри тоже заметил:

— Ничего себе! Отчего здесь весь этот иней?

Я бы сказал, что от Дика с его катаной, но подумал: к чему обострять? И без того же понятно, что с Диком не всё так ладно. Так ведь было неладно и прежде той встречи с ледовиком. Этот их непонятный телекинез — с Джеком на пару — тоже не мог же не насторожить… Но ведь это, ну правда, не повод ещё, чтоб всем этим не пользоваться. Ведь зеонские братцы по-прежнему самые сильные среди нас.

Так я думал, а сам продолжал изучать обстановку. Ну, на месте разбоя, чинимого четырьмя. Невдалеке от пещеры нашёл ещё свежую яму. В ней лежало с десяток трупов на самых разных стадиях разложения.

— Ну, хотя бы не каннибалы! — заглянул туда вместе со мной любопытный Хэмфри.

— Не каннибалы? Так почему все тела исключительно человеческие? Ни одного долговязого в этой яме…

— Может, и не было их, — предположил Хэмфри Флойд.

Тут доктор Хойл на него аж обиделся. Волком взглянул:

— Как же нас не было? Нас было семеро в вездеходе! Там, в глубине, — Хойл кивнул на пещеру, — нас варили и ели по одному. Мы втроём лишь сбежали, а четверо наших товарищей… — Голос его задушили его же рыдания.

И подтвердилось. При осмотре глубин пещеры мы обнаружили: во-первых, огромный чан; во-вторых, стол с разделочными ножами; в-третьих, целую груду всяких костей — проваренных и обглоданных. И в основном, разумеется, сидских — не считая какого-нибудь затесавшегося ксенолося да парочки толстобрюхов. Было там больше, чем с четырёх костяков, очевидно больше. Будто на сидской диете сидели все эти четверо. Или там не на сидской — на перерожденческой.

— Зря их убили. Полезные были люди, — сказал Макконнелл. Хоть и ёжился сам от вида всех этих костей. Для того говорил, чтобы после, в докладе комиссии, подтверждать свою ненависть к Сиду и любовь к Альянсу. Знаем таких хитрецов — уж не раз проходили.

А Гильденстерн — тот присмотрелся к форме, надетой на мародёров. И вскричал:

— Ну, я что говорил! Эти — с Плюмбума! Завезённые каннибалы. На нашивках у них пара флагов: розово-жёлтый и чёрно-коричневый. Это самые плюмбумические сочетания…

— Что они значат? — поинтересовался Брандт.

— Да ничего! Никаких перекличек с символикой сидских энергий. Просто на Плюмбуме эти вот сочетания договорились считать своими.

Хэмфри внимательнее присмотрелся:

— А ещё здесь написано: «Личная гвардия генерала Онара в добрую помощь Галактическому Альянсу». Что за Онар?

— Да богач один плюмбумический. С Плюмбума шлёт добровольцев на Эр-Мангали. Чтобы война продолжалась — между Альянсом и Сидом.

— Отчего же они в результате не на войне?

— На войне они, — молвил Макконнелл, — просто другими средствами! — Да и на кости сидянские показал.

Ну, по виду сидянские, хоть на деле-то перерожденческие. Хоть с каких-то сторон перерождение хуже.

С разных сторон. Что-то не нравится мне, что-то Макконнеллу.

3

Второй голос в истолковательной полифонии

(пренебрежительный тенор от Коннелла Р. Макконнелла)

Гадов спасли. В смысле, предателей человечества. Четверых санитаров его непонятно за что истребили.

Что вам сказать… Трудно мне было участвовать в экспедиции, где процветала моральная неразборчивость.

Что непонятно? Между Альянсом и Сидом идёт война. Это война между людьми и сидянами. В этот момент — неужели же не предательство перерождаться в нечеловеческие организмы? Да ещё превращать себя в сущие овощи, неспособные даже к самозащите, а не то что к войне? Что это, если не проба себя в дезертирстве?

И вот таких-то бывших людей Гильденстерн отчего-то велел спасать. Да от них бы спасти человечество, вовсе не наоборот!

Нет, не скажу, что каннибализм безвреден. Он развращает, наверное, гастрономический вкус. Я, таким образом, против того, чтобы ели перерожденцев. Но, как мне кажется, всё-таки лучше так, чем совсем их не трогать. Дело не в том, что в Содомском посёлке полно разврата. Дело-то в том, что бывает разврат политически вреден. Формы разврата, которые могут работать на противную (сидскую) сторону не должны быть терпимыми в эр-мангалийском обществе — я уж молчу о цивилизованном юрбургском и о богатом сообществе на Санта-Монике и Парадизе.

Только представить, что это куда-нибудь распространится!.. Тут поневоле захочешь, чтобы работали разные парни самоотвержено. Если же нечего есть им, так как в округе сбежали животные (так бывает) или же попросту некогда поохотиться (перерожденцы не ждут!), пусть поедали бы уничтоженых, ибо кому их жалко? Только тому, кто не любит Альянс и сторонник Сида.

Вот такие по этому поводу соображения. И такие ещё: вот, казалось бы, мы не при чём. Экспедиции нашей надо было попасть в Содом, а каннибалы мешали нам это сделать. Вроде, в таких уж условиях было оправдано истребить полезных ребят — в смысле, оправдано целями экспедиции.

Но не будем спешить. Экспедиции надо было пройти — это правда. Мародёры бы нас не пустили — наверное, так. Но куда мы спешили? Туда же, к Содому. То есть, туда, куда очень стремился Хойл.

Нам, как и Хойлу, близки недостойные цели?

Так не должно быть. Совсем не должно быть так.

Двигаться надо согласно разумному плану. Выявлять демонические аномалии — это надо. Конечно, никто не спорит. Выполнять указания бабилонского коменданта — тоже надо, поскольку же договорились.

Но к Содому-то?.. Ну зачем нам переться к Содому? Гильденстерн не ответит. Очень уж скрытен он, Гильденстерн.

4

Третий голос в истолковательной полифонии

(лирическое контральто от Кеннета Барбера)

Жаль, что перерождение к вырождению нас приводит. Перерожденцы слабее, чем были когда-то мы. Видя, что сделалось с доктором Хойлом, понимаешь невольно всю глубину его слабости. (Странно, конечно, видеть его таким)…

Правда, он так мне сказал:

— Мы развиваемся. Мы скоро станем опять сильнее. Как разовьёмся настолько — то будем сильнейшими в расовом пуле на Эр-Мангали!

Он-то доктор, конечно. И даже большой учёный. Но не нашёл же в подкрепление этой веры ни одного рационального аргумента.

Только единственно то, что что спустя где-то год после перерождения восстановилась и речь, и память, и способность хоть относительно связно мыслить.

Только вдобавок и то, что Мэри Бастинда Сью ухитрилась подняться из подвала опять в правительницы. Что заставляло бы предполагать в ней сильную волю, если не помнить, как она добивалась своей реставрации.

Соблазнением. Только. Больше-таки ничем.

А не срослось бы, так где бы она была?

Свергли Рамиреса люди — не перерожденцы. Люди, что помнили, как было раньше при ней. Люди узнали, что перерождение не однозначно приводит к идиотизму. Люди услышали снова сохранную речь своих бывших гламурно блестящих лидеров. Люди узнали Бастинду — и доктора Хойла тоже. Люди глазели на бурный задор, что приводил их тела в совокупительное движение. Люди судачили: ой, как задорно, как долго! Людям хотелось того же и для себя. И безопасно, что главное, думали люди. Годик пробудешь совсем идиотом — так то не беда! Там ведь на выходе все удовольствия сразу — без перерыва, без всяких забот, без стеснения. Тело другое — но можно и в нём отыскать пусть извращённую, но красоту! И ведь как оно заразительно наслаждается!

Так полагали те люди, что свергли Рамиреса — дали ему от ворот поворот и по шее нафиг.

Я же сам наблюдал, как всё это происходило. Я был зевакой тогда — томным содомским зевакой. И не верил словам любимого мной Джона Грэди: «Помяни моё слово, придётся рвать когти отсюда!». Грэди-то был — скажем честно, агентом Альянсом. Старым агентом, одним из первейших на Эр-Мангали. Потому-то и принял обоих тех старцев — Нулбрайта с Саллименом. И работу нашёл им — как раз по способностям, в смысле, в элитном борделе геронтофилов. Он им помог, на обратную помощь надеялся. Думал, что примут его в Бабилоне, как своего…

А оказалось, что им не нужны конкуренты. А ещё не нужны им свидетели их позора. А уж такие свидетели, что способны интриговать в коридорах Альянса им будто нож по холодным сердцам их каменным.

А результат… Да всё сказано про результат!

Мир ужасен, ужасен во всём. Во всём.

Грэди умер, Содом обнаружил слабость.

Кто остался в Содоме Свободном: одни лишь перерожденцы. Неспособные сами защитить своё право на жизнь и секс. Люди, которые принесли реставрацию — те уж давно переродились и сами. Но не настолько давно, чтобы выйти из стадии идиотов. Люди другие ушли, как и я, в Бабилон. В место, где ханжество духа сильнее всего. Где либертинов Содома ханжи-интриганы убивают чужими руками, норовя приспособить для этого даже зеонских одержимых сектантов.

Вот и где мог сыскаться на жуткой планетушке Эр-Мангали уголок настоящей свободы и красоты, чтобы мог там приткнуться несчастный бедняжка Кен Барбер?

Не в Содоме, увы. Он Посёлок-которого-нет.

Приближаясь к нему, ярче чувствуешь всю безвозвратность.

5

Вновь первый голос в истолковательной полифонии

(бас упокойный от Фредерика Мак-Кру)

На оставшемся нам до Содома отрезке дороге Гильденстерн с Кеном Барбером чуть ли не наперебой то опрашивали, допрашивали доктора Хойла по вопросу о нынешней жизни в посёлке. Помогал им тот факт, что помянутый доктор хорошо говорил уже по-человечески (кстати, спутник его — тот, что менее разговорчивый, этот скилл до сих пор не восстановил).

Барбер, в частности, спрашивал:

— А вставляет вам сверху по-прежнему Мэри Бастинда?

— Да, она, — подтверждал доктор Хойл. — Как и в лучшие времена, если ты понимаешь, о чём я сейчас вспоминаю.

— А людей не осталось в Содоме?

— Мы тоже люди. Но не осталось не перерождённых людей.

— А нас примут спокойно, не попытаются обратить?

— Мы не такие. Нам так хорошо. Мы насилия не поддерживаем.

— А не выгонят нас, не обидятся, что мы их жизни не возжелали?

— Да не должны бы, — по-доброму щурился Хойл. — Я вот в посёлке человек не последний. Раз вы спасли меня от мародёров, то заслужили огромную благодарность. Я предложил бы вам лучших из наших наложников, только боюсь, не оцените их по достоинству. Все они, знаешь ли, тоже перерожденцами — значит, сношение с ними перерождает. Вы же, как я уже понял, пока не хотите… — Ну и всё в том же роде, унылый такой разговор.

Гильденстерн — он хотя бы по делу спрашивал:

— Не остался ли где-то в Свободном Содоме Фа-Иф-Ляян?

— Фа-Иф-Ляян?

— Тот сидянин, с которого всё началось.

— Перерождение? Да, я припомнил. Есть он в посёлке — один, говорящий по-сидски, то есть, совсем не по-человечески. Мы его, коли честно, не очень-то и понимаем. Но в любви не отказываем. Только молча, почти что угрюмо, не говорим… Значит, ты думаешь, Фа-Иф-Ляян его имя? Надо будет запомнить. Сексуально звучит. Да, так зачем он тебе? Побеседовать, что ли? Ну, побеседуй, уж если ты знаешь его язык. Только с Мэри Бастиндой договорись, чтобы не возражала. Не то заревнует.

— А не кажется вам, что сидянин Фа-Иф-Ляян отличается чем-то ещё, кроме только речи? Не замечали ли в нём неких признаков демонизма?

— Это каких? Нет, наверное, не замечали. Может, и правда, с него это всё началось, но в остальном он, как мы. С артефактом он только всегда почему-то носится. Он такой цилиндрический, с ручкой — и разными красками светится. Аксессуары в любви — очень ценные вещи.

— А Диего Рамиреса больше в посёлке не видели?

— Нет, не видели. Свергли, изгнали, назад не ждём. Вроде бы он поселился в какой-то пещере. В той, где когда-то обитала ещё Собачина — где-то, наверное, здесь она, неподалёку. Но я точно не знаю, где именно. Где-то здесь…

— Ладно, проехали… — И Гильденстерн-то не знал, где именно. — Ну а что ты слыхал о музыканте Драйхорне?

— Ничего не слыхал. Не живёт он у нас. Нам, по правде сказать, ещё в человеческом облике надоели его выступления, а сейчас они вовсе, наверное, неактуальны. Разве может пронять нашу тонкую душу человек, не пожелавший переродиться?

Вот такой разговор получился, примерно такой.

Не могу утверждать, что хоть Барбер, хоть Гильденстерн в нём добрались до подлинной сути происходящих процессов, но одного не отнимешь: разговор этот нас подготовил к тому, что пришлось нам узреть в этом самом Свободном Содоме.

А узрели-то что? Да ксеносодомию всякую. Всем посёлком, в едином ритме. Без малейших, представьте себе, тормозов — ну хотя бы из вежливости, либо стеснения перед гостями-людьми.