или Военный лагерь ужасного Сида

1

Оборванное либретто

(данные от Клапациуса-18, подвергнутые цензуре Томасом Трентоном)

Оптимизации продвижения экспедиции очень способствовало уничтожение Шпанского леса. В уничтоженном Шпанском лесу биоценоз изменился настолько, что насекомые в очень значительной мере перестали досаждать путешественникам.

Марш по сгоревшим остаткам лесных деревьев экспедицию вывел к силовому барьеру, защищавшему вражеский (сидский) военный лагерь. Двигаясь под стеной…

2

Первый голос в истолковательной полифонии

(усталый бас от Фредерика Мак-Кру)

Между сидским ходульным огнемётным танком и занявшимся пламенем Шпанским лесом положение экспедиции можно было бы определить архаическим выражением «из огня да и в полымя». Может, это и к лучшему, потому что нам всё же пришлось вернуться к дороге, поднатужиться и уничтожить атаковавшую нас машину.

Кто конкретно попал в неё? По разу, должно быть, каждый. Даже Барбер выглядывал из-за щита и лупил по врагу из плазмогана, демонстративно зажмурившись. Очень ему не хотелось предстать недостаточно женственным, то-то и корчил напропалую дурные рожи, но попадал же по танку, уверенно так попадал.

В миг, когда шланг огнемёта внезапно протёк на корпус, Кай Гильденстерн удивился:

— А ведь получается!

Мигом спустя мощным взрывом разворотило турель. Подогнулись ходули, и танк ткнулся носом в дорогу, прожигая её и себя огненной дрянью для файерболов.

Когда это случилось, Макконнелл приосанился и произнёс:

— Это я его так! Все видали, как я ему вмазал.

Брандт в ответ:

— Всё ты врёшь. Это сделал я.

Кто из них прав, не берусь утверждать, но, как по мне, на Брандта похоже больше.

Но, разумеется, главное вовсе не это. Главное то, что экспедиция выжила. Больше того, она выжила без потерь. То есть, отделалась, как говорится, лёгким испугом. В этом заслуга, разумеется, Гильденстерна. Он же командовал всеми и умудрился не допустить непростительной паники. (Всё же метания между танком и Шпанским лесом были, по сути, не паникой, а организованным перебором вариантов спасения экспедиции). Кстати сказать, сильная паника среди его подчинённых всё-таки наступила, но постфактум, когда все опасности миновали.

Лес прогорал, превращаясь из настоящего и живого в точно такой же до половины обугленный, как и леса вокруг Нового Бабилона. Ветер гнал зону пожара на север, то есть примерно туда, куда мы и шли.

— Надо чуть подождать, — решил Гильденстерн, — прежде, чем двинуться вслед за пожаром. Думаю, за полденька этот жар уйдёт…

Тут-то ему всё и высказали. Громче других разорялись Макконнелл и Кеннет Барбер. Хэмфри им тоже подгавкивал, заикаясь от пережитого — парня догнала крупная дрожь, когда он поглядел на расплавленный ствол своего плазмогана (знать, от какого-то из файерболов не увернулся). Даже скромник Моралес исторг из себя предложение не идти к Джерихону, а попробовать что-то иное — где-то в другой стороне, в которую легче идти. Даже наш проводник (всем известный гроза рептилий) под давлением общей стихии поплыл: мол, ну я-то и не настаиваю, как вы скажете, так и будет — без уточнения, что сказать надлежит Гильденстерну, ему одному. Хорошо, что хоть братья-сектанты не высказались, промолчали, но о чём промолчали — наверное, лучше не спрашивать.

Гильденстерн удивился:

— Так вы не хотите идти? Странно. Ничто, как мне кажется, не предвещало…

А Макконнелл:

— По-моему, я говорил… — В общем, о чём-то он там заранее говорил. Что говорил, я не запомнил, да и не важно.

А шлюховидный старухоподобный Барбер:

— Вы, милый юноша, очень амбициозны, но недостаточно опытны, чтоб управлять живыми людьми, а в особенности нашим большим разношерстным отрядом, да ещё и в таких экстремальных условиях. Эффективное лидерство, я полагаю, требует большей чувствительности к нашим потребностям и заботам, чем, к сожалению, мне довелось испытать…

А Гильденстерн им на это:

— Так ведь я никого не держу. Если кому что не нравится — тот пусть лесом идёт в Бабилон. Пусть идёт на свой страх и риск и стережётся шпанок.

Хорошо он сказал — справедливо и рационально. Да, если в Шпанском лесу сохранились какие-то насекомые, то, наверное, где-то на юге, в той самой части, по которой мы шли до судьбоносной встречи с огнемётной машиной Сида, примчавшейся на ходулях. Там, на юге, деревья не сожжены, даже кусты там остались в неприкосновенности. Где и собраться всем шпанкам, как не на этом счастливом участке. Кто хотел бы сбежать в Бабилон, этой опасности не минует.

— Погоди, милый юноша, — вкрадчиво молвил Барбер. — Мы совсем ведь не о дезертирстве на свой страх и риск! Нас без тебя и Бабилон-то навряд ли примет. Нулбрайт спросит: «А где ваш начальник?» — и отправит в тюрьму. Я провёл в ней от силы полдня, но поверь, милый юноша, мне не понравилось!

— Так о чём разговор? — насторожился Кай.

— Только о том, чтобы всем нам беречь и себя, и друг друга, — с неприятной улыбочкой отозвался Конни Макконнелл. — Не погибнуть при исполнении никаких поисковых действий, а особенно тех, осуществление коих в Бабилоне никто никогда не сумеет проверить. Совершить только самый необходимый минимум.

— А, я понял, — сказал Гильденстерн. — Эти резоны когда-то однажды уже я слышал. Сожалею, но нет. Экспедиция совершится в полном объёме поставленных мною и мне задач. Просто иначе она потеряет смысл. Да и само моё нынешнее возвращение на планету.

— Ты эгоист! — обвинил его Кеннет Барбер. — Юноши вроде тебя всегда эгоисты, ревнивцы, завистники!.. Сам не сумел вернуться с Эр-Мангали, так другим теперь не позволит. Всех здесь угробит, чтобы себе обеспечить хороший смысл… Фу таким быть! Фу на тебя, герой «Карантина»!

В общем, начальник наш Кай Гильденстерн — будто в отместку за то, что все выжили, вдоволь наслушался разных прямых оскорблений, манипулятивных суждений и прочих словесных гадостей.

3

Второй голос в истолковательной полифонии

(тенор ворчливый от Коннелла Р. Макконнелла)

Как я и думал, чудо спасения мною практически всей экспедиции от тяжеленного сидского онгемётного танка на ножках так и осталось начальником нашим практически не замеченным. Я не дождался никакого поощрения, даже словесного, в коем совсем не нуждался! Полагаю, однако, что факт моего успеха всем другим в назидание следовало хоть как-нибудь положительно подкрепить, пробуждая в участниках экспедиции здоровую соревновательность.

В отношении же подробностей вышеуказанного события почитаю за важное сообщить следующие детали: поражение мной данного сидского танка произошло метким выстрелом в основание огнемётного шланга, что привело к детонации огненного боекомплекта, к повреждению корпуса танка, к абсолютной потере функционала, касаемого и стрельбы, и ходьбы данной технической единицы, а заодно и к погибели то ли двоих, то ли троих (было трудно с уверенностью определить) особей сидской долговязой наружности, находившихся там, в глубине, когда корпус разворотило.

Между тем, как я занимался осмотром уничтоженной мной машины, а остальные участники экспедиции приходили в себя от горящих деревьев и ксеногрунта у них под ногами, Кай Гильденстерн уже думал о том, куда повести нас дальше. И не придумал же ничего получше того, чтобы двигаться вслед за пожаром, распространяющимся по Шпанскому лесу! А почему? А потому, что так легче и безопаснее. Не потому, что полезнее для Галактического Альянса!

Мы, разумеется, встретили с негодованием эту недухоподъёмную мотивировку. Мы почти взбунтовались, отказываясь от предложенного Гильденстерном облегчённого способа следования, требуя неукоснительного соблюдения всех пунктов плана, предложенных нам комендантом, как бы опасны и тяжелы они ни казались «герою» карантинной баталии.

Но Гильденстерн, в яростной злобе своей насмехаясь над нашим порывом, заявил:

— Мы пойдём только так, как будет выгодно мне! Кто не захочет, пускай в Бабилон уматывает.

Сказано было и грубо, и несправедливо. Кен, возмутившись, назвал его эгоистом, но Гильденстерну, понятно, и горя мало. Знал, негодяй, что вернуться в начале пути нам ни за что не позволит беспокойная наша совесть. Знал и смеялся над нашей попыткой неподчинения, ибо также предвидел, что нам самим, без начальника, целей, поставленных перед его экспедицией — ну никак не достичь. То смеялся, то нас уговаривал:

— Надо чуть подождать. — Мол, пройдёт полденька и жара как не бывало… Но реально потеряно в том ожидании было более суток!

Мы подчинились — а что было делать! После того, как пожар ушёл далеко на север, нам продвигаться стало немного быстрее и легче (лес абсолютно лишился своей агрессивной фауны), правда, продукты горения (я полагаю, совсем не полезные для здоровья) продолжали висеть над лесным пепелищем. Местность чадила — но Гильденстерну и дела мало. Типа, всех шпанок не стало — ну так и ладно.

Вёл нас формально Брандт, но в такой ситуации и без него бы управились. И уж тем более без постылого Гильденстерна, что-то и дело вынимал свою старую и неудачную карту местности, что-то демонстративно на ней отмечал и, не обмолвившись словом, прятал обратно в свой сидский рюкзак (он не сменил его на ранец в стандартах Альянса).

Шли не по карте. Просто смотрели, куда идём. Обходили места, где хоть что-нибудь тлело. Раз не дотлело — могло возгореться снова.

Шпанский лес выгорал достаточно неравномерно. Где-то — полностью прогорел, до ровного места, крытого слоем золы и пепла, где-то — ещё сохранились лишённые жизни стволы — обгоревшие, но вертикальные, укреплённые в почве. Лишь кое-где — сообразно причудам ветра — нам попадались участки деревьев, совсем не затронутые огнём.

Шли много дней. На всеобщее недоумение Брандт отвечал, что идти — не ехать. Шпанский лес — он огромен (понятное дело, был), незаметно его не проскочишь без вездехода. Но, он так утешал нас, раз лес был не бесконечен, то и нынешняя прогоревшая территория также однажды незаметно для нас закончится.

— То-то я замечаю, что конца-то и не заметно, — говорил я ему, но получалось, как об стену горохом — Брандт вообще не понимал сарказма.

А потом мы упёрлись в такое, о чём не могли и подумать. Силовая стена проходила по лесу. То есть, не то чтобы по лесу, если учитывать, что с этим лесом сделалось — но за стеной лес был всё-таки лесом, а не пепелищем. Значит, как только до этой стены добрался лесной пожар, он прекратился — барьер не позволил распространяться дальше.

Но не только пожар. Экспедиция тоже за стену не распространилась. Силовые поля — это штука упрямая.

— Ну и что теперь дальше? — спросил я у Брандта и Гильденстерна. Конструктивно спросил, заинтересованно.

— Дальше, — ответил мне Брандт, — Кизячий овраг. А за Кизячим вскоре — стена Джерихона.

А Гильденстерн меня вовсе проигнорировал. Он наносил силовой барьер на свою примитивную карту.

— Я имею в виду, дальше куда пойдём?

Брандт сообщил:

— Не в овраг. Он глубокий и там неизвестно чего повстречаешь. Надо вокруг обойти, вдоль дороги на Джерихон…

Можно было подумать, что силовая стена хоть кого-то могла пропустить хоть к оврагу, хоть к дороге вокруг него.

Я сказал рассудительно:

— Здесь стена на пути! Путь вперёд нам ею закрыт. Так куда же пойдёт экспедиция?

— А, стена? — Брандт с трудом пораскинул мозгами. — Ну, тогда мы пойдём… может, влево, а может, вправо.

Браво, браво железной логике! Хорошо, что хоть вправо и влево не одновременно! Но куда же тогда — вот в чём остался вопрос?

Тут Гильденстерн догадался посоветоваться с народом. Даже странно: явил нам такую сообразительность! Он спросил:

— Как вы думаете, для чего здесь стена?

Хэмфри сказал:

— Это не наши поставили. Значит, сидяне. А для чего… Ну, чтобы тупо спасти хоть небольшой участок Шпанского леса.

А Моралес ему:

— Для чего им спасать этот лес? Что они, экологические активисты?

А Гильденстен:

— Судя по всем подожжённым лесам под Бабилоном, Сид не особенно дорожит лесными богатствами. Может, не лес, что-то другое хотел защитить. — И без него было, в общем-то ясно, что что-то другое.

В это момент зеонский сектант брат Джек (или брат Дик, я их не очень-то различаю) объявил:

— Там, за стеной — сидский военный лагерь.

— А, — сказал Гильденстерн, — вот они что прикрыли. Быстро сработали, молодцы. Их бы иначе сожгло этим самым пожаром.

— Нет, не особенно быстро, — промолвил второй сектант. — Эта стена давно уже здесь стояла. За два месяца до пожара уже была!

— А откуда ты знаешь? — прищурился Кен из Содома.

— Мы сюда подходили, — ответил брат Джек (или как его там).

— С разведкой?

— Ну да, с разведкой.

— К Джерихону ходили? — спросил Гильденстерн. Он-то, бедный умом, сразу не разобрался, что сектантов бы стоило выбрать в проводники, а не Брандта, который здесь ездил на вездеходе давно и неправда.

— Нет, — промолвил брат Джек, — Джерихон нам совсем был без разницы. Мы надеялись выйти к Зеону. Он, кстати сказать, поближе…

— Да, я помню, — сказал Гильденстерн и зачем-то взглянул на Брандта. — Но, я слышал от бишопа Пита и от Онодэры, что посёлок давно захвачен. Там теперь…

— …сидский военный лагерь, — закончил зеонец. — Он появился пораньше вот этой стены.

Я не вытерпел:

— То есть, вы приходили сюда, зная, что вместо Зеона здесь Сид?

— Да, — сказал Дик, — а что в этом есть такого? Мы же не к Сиду решили переметнуться. Нас на разведку послал Бабилон. Комендант потребовал…

Всё разъяснилось. А я уже думал худшее.

А Гильденстерн, он, хоть худшее думал, но видно, что не осуждал!

4

Третий голос в истолковательной полифонии

(грустное контральто от Кеннета Барбера)

Испытания, что обрушились на мою долю, заставляли подумать не раз и не два о тщете моих личных способностей к предощущению будущего. Чуть не погибнув от алчущих яйцекладов разнузданных насекомых, чуть не сгорев от нелепых снарядов из сидского огнемёта, чуть не сгорев средь пылающих елей и сосен Шпанского леса, я вслед за тем, повинуясь жестоким приказам начальника, шёл по ужасному пепелищу эр-мангалийской природы, в каковое почти без остатка преобразился лес, недавно исполненный шпанских страстей и чистого воздуха.

Как жалел я о Бабилоне! Как страдал от решения, принятого в своей чистой просторной камере, защищённой от всяких бед. Я-то, в своём ослеплении, полагал, что выбираю намного лучшее. Я выбираю свободу, казалось мне. Я выбираю, казалось, выход на чистый воздух!..

Воздух в той камере под когда-то сгоревшей башней всяко почище, чем в этом лесу, что сгорел недавно — и продолжает дымить, продолжает противно дымить, проникая мне в лёгкие.

Ужас какой! Что поддерживало меня на протяжении всей этой пешеходной прогулки по лесу — лишь осознание, что и Джон Грэди, мой друг и партнёр — самый близкий на Эр-Мангали, точно так же, быть может, страдал, вынес те же, примерно, невзгоды, прежде чем, полагаю, навеки наш мир покинуть.

Да, я предчувствовал, всё это так и случилось. Я говорил себе: пусть мне хоть тысячу раз вновь расскажут о «доброй» пропаже без вести, о надежде, о том, что нельзя хоронить человека, пока не обнаружено тело… Но я знаю, что бедного Джонни на свете нет, ибо сердце-то знает, и ум помогает сердцу.

Джонни был смел, и отважен, и дерзок. Джонни умел рисковать. Он порой выбирал такие большие куски, что казалось — никак уже не проглотит, но неизменно выходил победителем. Да, даже здесь, в грубом жестоком горнорудном колониальном мирке, что сложился в условиях мазохистского бандажа «Карантином» — даже здесь Джону Грэди невольно рукоплескали, так как был он воистину человеком элиты. Утончённым, очаровательным — далеко не таким, как все. Истинным лидером жизни в Свободном Содоме. Энтузиастом. Человеком, который любому западал и в тело, и в душу…

Мне говорили — множество раз говорили за эти два месяца: «Ты подожди, не кручинься, вернётся твой милый». Кто-то сочувствовал, кто-то втайне хихикал, кто-то смеялся открыто, совсем не таил неприязни. Те, кто сочувствовали, тоже не понимали. Думали, Джонни — очередной любовник. Нет же, он больше, он истинный друг и партнёр! Тот, за которого ты пожелал бы в огонь и в воду.

Может — я думал — и в гиблую экспедицию Гильденстерна я угодил из-за этой несчастной тоски. Из-за надежды, которая всё же пробилась. Из-за надежды, что сердце меня обманывает. Что Джон Грэди по-прежнему жив, как выживал он все эти долгие и сверхопасные годы. Что, наконец, состоится она, долгожданная наша встреча. Что достаточно мне только лишь выбраться вон из Бабилонского плена, и я встречу его. И он скажет: «Я ждал». Скажет: «Я ждал, когда ты догадаешься!». Я же ему: «Я предвидел. И я понимал: ты не вернулся из-за мерзавца Нулбрайта». — «Да, — скажет он, — ты же знаешь, мой милый Кенни, в этом посёлке мне очень небезопасно. В Бабилоне жестокий порядок, жестокий и несправедливый. Но зато здесь повсюду, снаружи бабилонского колпачища, могут без страха соединяться сердца». — «Да, — скажу я, — точно так я сначала и думал». — «Долго ты думал», — с упрёком ответит он. Я же скажу, что не мог же уйти просто так, без надёжного повода; в Бабилоне контроль, в Бабилоне ужасный контроль! «Да, контроль, — он ответит и чуть смягчится. — Хорошо, милый Кенни, что ты подыскал нужный повод. Я скучал эти месяцы. Ждал, надеялся, и тосковал».

Диалоги спасали меня от суровой действительности. Помогали смириться со всеми тяготами пути. Разжигали погасшие искорки доброй надежды. Заставляли идти вперёд.

Может, в какой-то момент моё грустное сердце перевернулось в интуитивных своих свидетельствах?

Нет, безнадёжно. Джон Грэди не выйдет с игривой усмешкой из лесу. Не промолвил: «А вот он и я! Не ожидал?». Если бы это случилось, я первый сказал бы себе: Кенни, не верь, это призрак!

Мы вместо Джона уткнулись в защитную стену, загородившую лес от огня, что пришёл сюда перед нами. В стену не призрачную, настоящую. В полевую структуру из области чистой физики, без малейших потусторонних оттенков.

Что это? Это защита военного лагеря Сида. Двое сектантов — брат Дик и брат Джек — подтвердили, что это так.

— Мы, — сказал Дик, — под стеной этой как-то уже ходили.

— А за стену реально пробраться? — спросил Гильденстерн.

— Нет, нереально. Стена опоясывает здоровенный кусок горнорудного континента. Перерезает дороги, леса и так далее. Ну, чтобы к лагерю близко не подпустить.

— Стало быть, вы за стеною ни разу не были?

— Точно, ни разу, — признали в ответ сектанты.

— Так почему вы решили, что за нею военный лагерь?

— Знали заранее. Лагерь чуть дальше, в Зеоне. Он был там раньше вот этой защитной стены.

— А почему же сидяне, — поинтересовался Мак-Кру, — возвели эту стену в таком удалении от лагеря?

— Лагерь в низине, — честно сказали сектанты. — Правда, — добавили, — он на высоком холме.

Холм и низина здорово нас запутали. Гильденстерну, однако, не стану гадать почему, с перетеканием одного в другое всё оказалось понятно. Суть, очевидно, сокрыта в зеонском вероучении, заставляющем их возбуждаться от странного рода фетишей.

Главное что: эти крепкие парни (брат Дик и брат Джек) прояснили для нас основную причину присутствия в Шпанском лесу силового барьера и связали его с охраной военного лагеря Сида. И сказали, что этот барьер установлен тому назад где-то два месяца — ну как минимум.

Да, «где-то два». Я, как услышал про эти два месяца, тут же подумал: а ведь что-нибудь это значит! Но — вот комедия — даже и сам не сумел бы определить, что эта цифра значила: суть ускользала от бдительного сознания.

Может быть, речь о приоритете Альянса и Нового Бабилона? В смысле, закрыть главный лагерь непроницаемым коконом человек догадался намного раньше, а тупорылый сидянин уже потом? То есть, бывает и так, что не люди обезьянничают у ксенокультуры Сида, а практически с точностью до наоборот?

Нет, не это меня так затронуло. Было какое-то странное совпадение. Но вот что совпадало — и где, и с чем — это-то словно из памяти выпало.

Я ловил свои мысли за хвост, а Гильденстерн между тем выправлял свою карту, нанося на неё наш маршрут и то место, где нам повстречалась силовая стена.

— Ну и что теперь дальше? — спросил у него Конни Макконнелл.

— Дальше — направо, — сказал Гильденстерн. — И попробуем обойти вокруг лагеря… Да, понимаю, что к лагерю ближе не проберёшься. Ну так хотя бы вокруг силового барьера. Обойдём эту стену и нанесём на карту.

Вроде, логично: почему бы и не нанести. Карта ему пригодится для нового путешествия. Но, хоть логично, я чувствовал сопротивление. Будто уже догадался, с чем можно столкнуться. С не предвещающим ничего мало-мальски хорошего. Может быть, зря мы направо? Может быть, лучше налево?

Шли под стеной. Гильденстерн говорил:

— Надо потщательней осмотреть место, где эта стена пересекает дорогу. Ведь не может же быть, что экипажи и танки Сида не способны попасть за барьер… — Да, вот что справа: дорога для вездеходов, та по которой ныне катается Сид…

Брандт развивал:

— Спорю на дохлого плоскопуза, там у них тоже подземный ход, как и под Бабилоном!

— Только пошире, повыше, — уточнял Гильденстерн, — чтобы пролезли громадные огнемётные танки.

— Если могут они, то сможем и мы, — поддакивал важный Мак-Кру.

И никто не задался вопросом, а точно ли это надо? Ну, найдём мы проход, в который сектанты — и те не сунулись. Что нам делать тогда — проникать по наивности прямо на вражескую территорию? Ну а вдруг в этом сидском военном лагере кто-то выступит против осуществленья такой идеи?

Впрочем, нам до дороги пришлось добираться долго — мы уклонились на север за неделю пути вслед за лесным пожаром. Можно было ещё чуть не полные сутки раздумывать, что нам надо, а что не надо.

Кстати, продвинувшись рядом с барьером на юго-восток, мы заметили: лес пострадал здесь не очень сильно. Он горел полосой, и довольно широкой, но всё-таки не бескрайней. Лишь (вот счастье-то!) и на нетронутых площадях тоже пропах чудовищной горькой гарью, видимо, это-то благоухание и отвадило злобных шпанок — мы их после пожара вообще в лесу не встречали.

Кай Гильденстерн постоянно сверялся с картой — и вычерчивал в ней тот участок стены, вдоль которого мы прошли.

Как-то раз он сказал:

— А теперь внимание: если я прав, то в течении часа подойдём к вездеходной дороге.

Я — как послушный участник его экспедиции тут же последовал указанию, то есть удвоил бдительность…

Лучше бы мне его в этот раз не послушаться! Потому что…

Ах, нет, это выше меня… Не могу я, увы, о таком говорить… Важно сказать, но никак не могу, не могу!.. В горле ком, застревают слова в гортани…